Александр Витальевич Соколовский

Мне кажется, в творчестве никогда ничего не надо бояться. Это такая сфера, в которой только экспериментами, пробами, попытками, смелыми шагами можно чего-то добиться. Если все время сидеть и переживать, что кто-то не посмотрит, кому-то не понравится, то надо уходить из профессии. Все великие художники становились таковыми за счет экспериментов. Творчество — это такая сфера, в которой всегда люди будут делиться на тех, кому нравится, кому все равно и кому не нравится. Не надо по этому поводу переживать.

0.00

Другие цитаты по теме

Однажды на съемках моего любимого фильма «Дьявол – это женщина» Штернберг очень рано отослал нас на обед – всю съемочную группу. Когда мы вернулись, то увидели, что лес, через который я должна была ехать в карете, из зеленого превратился в белый. Так решил фон Штернберг – и, как всегда, оказался прав. Ничего нет труднее, чем снимать в черно-белом изображении зеленый свет. А зелеными ведь были все деревья и кусты, в снятом эпизоде все выглядело как в сказочной стране, а я, вся в белом, в белой карете, запряженной белыми лошадьми, словно сказочная фея. Мужчина, который встретил меня в белом лесу, был в черном костюме, черными были и его волосы под черным сомбреро. Черное и белое. И это во времена кино, не имевшего цвета.

Для меня кино это не профессия, это — моя жизнь, и каждый фильм для меня — поступок.

Кино — это сжатый сгусток информации, мыслей, которые на тебя выбрасывают в течение 1,5–3 часов. В сериале можно разными приемами историю вытянуть; даже если она где-то просела, ее можно вернуть. В кино зритель такого не простит, поэтому кино — это всегда огромная ответственность. В кино все без исключения: актеры, режиссеры, сценаристы, операторы, должны существовать в более напряженном формате.

Единство творчества я вижу в искусстве театра, кино, телевидения, эстрады. Четыре музы, а ты один...

— Надо его освободить! — вскакивая с места, го­рячо крикнула Рина.

— Надо, — сразу согласилась Кавалерия. — Со­беремся сейчас впятером — ты, я, Меркурий, Макс, Штопочка — и сразу всех освободим... А перед тем как освобождать, посмотрим какой-нибудь жизнеут­верждающий американский боевик, где один человек разрывает в клочья целую дивизию и отделывается царапиной на подбородке.

Это правдивая и живая история моей невероятной любви. С надеждой, что она не прочтет и не попрекнет меня, я поменял много деталей. Её имя, место и дату рождения, шрамы и родимые пятна. Все равно я ничего не смогу исправить. Сказать ей, что я сожалею о каждом слове, что написал, дабы изменить её. Сожалею о многом. Я не замечал тебя, когда ты была рядом. А когда ты ушла, я вижу тебя повсюду. Кто-то увидит здесь волшебство, но любовь это и есть волшебство. О «Над пропастью во ржи» говорили: произошло редкое чудо литературы. Из чернил, бумаг и воображения был создан настоящий человек. Я не Сэлинджер. Но я был очевидцем редкого чуда. Любой писатель сможет подтвердить: случается такое редкостное счастливое состояние, когда слова приходят не от тебя, а проходят сквозь тебя. Она сразу была цельной личностью. Мне же просто повезло поймать её.

Если у актёра нет театра, ты сгоришь очень быстро в кино. Потому что сейчас никто не занимается застройкой внутреннего мира. И именно поэтому мы сейчас знаем очень много известных молодых людей и барышень, которые что на них екатерининская эпоха; что барышня-крестьянка, пушкинская эпоха; что солдатская форма — ничего с ними не происходит! Они вообще не умеют всё это носить. Потому что уровень культуры какой-то очень низкий, а в театре, когда ты репетируешь, у тебя есть возможность привыкнуть к этому платью, тебе прививаются манеры, ты можешь выучить язык, потому что если ты играешь Толстого, ты не можешь ничего не знать по-французски. Это нонсенс!

Я оголяюсь до самых звёзд,

До самых глубоких ран,

До самого яркого счастья.

Я — готовый к росписи холст —

Художнику в руки дан,

Чтобы впитать его взгляд

и объятья.

Что он знает, кроме того, что я — холст?

Кто я ему, кроме неба без облаков?

Он кидает в меня молчания горсть,

А на мне расцветает слово «любовь».

И чему же, вы спросите, учит писательство?

Во-первых, оно напоминает о том, что мы живы, что жизнь привилегия и подарок, а вовсе не право. Если нас одарили жизнью, надо ее отслужить. Жизнь требует что-то взамен, потому что дала нам великое благо — одушевленность.