В Нью-Йорке за деньги все можно, это я знаю.
По-моему, он сам уже не разбирается, хорошо он играет или нет. Но он тут ни при чем. Виноваты эти болваны, которые ему хлопают, — они кого угодно испортят, им только дай волю.
В Нью-Йорке за деньги все можно, это я знаю.
По-моему, он сам уже не разбирается, хорошо он играет или нет. Но он тут ни при чем. Виноваты эти болваны, которые ему хлопают, — они кого угодно испортят, им только дай волю.
— Не смей называть меня «детка»! Черт! Я тебе в отцы гожусь, дуралей!
— Нет, не годишься!.. Во-первых, я бы тебя в свой дом на порог не пустил...
Я со всеми тремя перетанцевал по очереди. Одна уродина, Лаверн, не так уж плохо танцевала, но вторая, Марти, — убийственно. С ней танцевать все равно что таскать по залу статую Свободы.
Христос мне, в общем, нравится, но вся остальная муть в Библии — не особенно. Взять, например, апостолов. Меня они раздражают до чертиков. Конечно, когда Христос умер, они вели себя ничего, но пока он жил, ему от них было пользы, как от дыры в башке. Все время они его подводили.
Чаще всего ты сам не знаешь, что тебе интереснее, пока не начнешь рассказывать про неинтересное.
Когда солнце светит, еще не так плохо, но солнце-то светит, только когда ему вздумается.
Мне легче было бы выкинуть человека из окошка или отрубить ему голову топором, чем ударить по лицу.
Главное, мне их всегда жалко. Понимаете, девчонки такие дуры, просто беда. Их как начнешь целовать и все такое, они сразу теряют голову.