— Нам всё равно не быть вместе, так лучше уж расстаться сразу.
— Изумительное рассуждение! Люди всё равно умирают — так лучше уж их топить в колодцах сразу при рождении.
— Нам всё равно не быть вместе, так лучше уж расстаться сразу.
— Изумительное рассуждение! Люди всё равно умирают — так лучше уж их топить в колодцах сразу при рождении.
«Тогда скажи, за что ты ненавидишь Финрода?»
— За то, что бессмертен. За то, что мудр выше всякого моего разумения. За то, что красив. За то, что благороден сверх меры. За то, что искусен. За то, что я таким не был и никогда не буду...
«Но ведь Лютиэн кое в чем, пожалуй, даже превосходит его — а ее ты ненавидеть неспособен».
— Я люблю ее.
«Ты можешь ею обладать. Вместе со всеми ее немереными достоинствами. А Финрод — был и останется сам по себе».
— При чем тут... Она не станет презирать меня за то, какой я есть.
«А Финрод — станет? Брось, сынок, ты прекрасно знаешь, что нет».
— За то и ненавижу. Потому что я бы на его месте — презирал.
— Это моя война, эльдар, — сказал он хрипло. — Нельзя эльфийскому королю рисковать собой ради эдайн.
— Может быть, эльфийский король сам решит, что ему делать? — ледяным голосом спросил Финрод.
Берен понял, что сдерзил, но назад осаживать уже не собирался. Уж лучше оскорбить короля, чем послужить причиной его гибели.
— Ты хочешь этого? Хочешь умереть здесь — нагим, в крови, в муках?
— Эла, — Берен попробовал усмехнуться. — Я родился нагим, в крови и в муках. Чем ты думаешь меня удивить?
Долгое время я... не чувствовал боли... Потому что был... мёртвым. Так было нужно, потому что... мертвец неуязвим. Я так думал. Я привык быть мёртвым. Мне не нужно было бояться за свою жизнь, думать о том, что я буду есть завтра, не схватят ли меня... Что бы ни случилось — я могу перестать двигаться, говорить, сражаться, но мертвее, чем я есть, уже не стану... Это и в самом деле страшно, госпожа Соловушка, но быть живым было ещё страшнее... Но вот случилось что-то, и я понял, что обманывал себя. Что я — живой, что я должен чувствовать боль, иначе я... Я стану хуже волколака. Мёртвые должны лежать в земле, а живые должны ходить по земле и чувствовать боль. Если ты возьмёшь её у меня, я боюсь, что опять не буду знать, живой я или мёртвый.
— Что же здесь произошло? — спросил король Нарготронда.
— А что тебе неясно, король Ородрет? Я шел с Лютиэн, увидел двоих мерзавцев, они были верхом и при мечах, я — пеший и безоружный, — дай, думаю, сведу с ними счеты. И подло напал.
— На самом деле воина делает не умение владеть оружием или ездить верхом.
— А что же?
— Воин готов положить за других свою душу. Он многое ценит превыше жизни.
Кто вышел из горнила таким же, каким вошел в него? И желает ли руда огня, который сделает ее металлом?
Она сама за себя выберет, не беспокойся. Но не надейся, что выбирать она станет и за тебя.
Ты не Валинор показал мне, Король — ты показал мне мое нутро. Моего оборотня, как он есть — глаза в глаза. Я ведь подумывал о том, чтобы убить тебя, государь. Потому что мое самое жгучее желание — сравняться с тобой в мудрости, искусствах, красоте — чтобы сделаться достойным Лютиэн... А я никогда не смогу. Мне просто времени не хватит. И бессилие что-либо изменить пережигает мои стремления в черную зависть.