I'm judge and i'm jury and i'm executioner too.
— Вот интересно, как должен себя ощущать человек, который должен судить?
— Каждый день, разбирая чужие грехи, вспоминаешь свои.
I'm judge and i'm jury and i'm executioner too.
— Вот интересно, как должен себя ощущать человек, который должен судить?
— Каждый день, разбирая чужие грехи, вспоминаешь свои.
Когда восхищаются техникой актера, значит, он не заставил потерять голову. В своей роли убедителен, но недостаточно, чтобы забыться.
Надо сказать, что я трудился над ролью с удовольствием. Нравился мне мой герой — обыкновенный старик, за плечами которого немудрящая, но честная жизнь. Только на склоне лет нет ему покоя. Мир перевернулся! Ценное обесценилось, и откуда ни возьмись такое повылазило... И получилось, что на примере этого старика вдруг на экране вскрылись беды нашего болезненного, незащищенного общества. Жизнь в нем всё усложняется, растет разрыв между богатыми и бедными, и хотя вроде бы никто не голодает, но никто особенно и не шикует, за исключением тех, кто готов это делать за чужой счет.
Надеяться доказать нашему суду свою невиновность – это, мягко выражаясь, головоломная затея.
Шекспир всё-таки был прав. Весь мир — театр, а мужчины и женщины в нём все актёры. Иногда такие достоверные и такие убедительные, что даже не сразу поймёшь, что они в образе.
Суд не хочет вникнуть и понять, почему совершено то или иное преступление. Суд интересует только сам факт. И как мы можем рассчитывать помешать завтрашним преступлениям, если не понимаем сегодняшних?
Когда я был копом, многие отказывались говорить в суде и всегда по одной из трёх причин: страх, смятение или подкуп.