Обидишь девушку — получишь Гитлера.
Я обиделась. Сильно обиделась. Моей обиды хватило секунд на тридцать.
Обидишь девушку — получишь Гитлера.
В вечернем сиянии мягких лучей августовского солнца уверенно шагает стройная брюнетка. Поднимает высоко голову, выпрямляет спину и чувствует удовлетворение от своей гордой осанки.
На устах промелькнула игривая полуулыбка от неизвестного будущего.
Горизонт соблазняет недосягаемостью, и наблюдая его в этот момент, она рассуждает, сколько восторженных взглядов может приковывать к себе. Легкая поступь танцовщицы будто выписывает бедрами в воздухе ритуальное движение, едва заметное глазам, но которое горячо клеймит нутро мужчины.
Новая эра жизни началась с глубокого вдоха, который взбудоражил кровь и наполнил сердце радостью. Желание движения не даст устоять на месте.
Возможно, когда-то наступит внутренний покой для выверенных поступков. Неожиданно появятся осторожные шаги пантеры перед прыжком, и тогда она станет хищной, но утонченной в своей грации...
Замри! Посиди где-нибудь у реки.
Пусть мимо тебя проплывает вина…
Обиду и горечь излей в стихи –
Пусть сгинут, как ночь, утекут в слова.
Помни: ты у себя одна!
Ведь ты же прощаешь ошибки друзьям?
Так же к себе отнесись сама:
Разве тебе ошибиться нельзя?
Ты разрешил мне себя ненавидеть.
Только во мне нет ни капли обиды.
Тут нет палачей и врагов.
Каждый учитель и Бог.
Как вы думаете, что может случиться, если несколько сотен здоровых цветущих парней поселить в близком соседстве с еще большим числом молодых красивых женщин?
— Я прекрасно знала, что вы рассердитесь, — сказала она. — Мужчины из кожи вон лезут, чтобы узнать то, что может причинить им боль.
— Парни только дерутся, ударят и на этом всё кончено.
— Девушки не воют честно. Они создают шайки, хранят секреты и тайны.
— Они могут уничтожить тебя взглядом.
Логично обижаться, когда тебя не понимают, игнорируют или даже оскорбляют, но ты не обязан оскорбляться — считаешь это шуткой, и тем оно и становится.
— Ну, cher enfant, не от всякого можно обидеться. Я ценю больше всего в людях остроумие, которое видимо исчезает, а что там Александра Петровна скажет — разве может считаться?
— Как, как вы сказали? — привязался я, — не от всякого можно... именно так! Не всякий стоит, чтобы на него обращать внимание, — превосходное правило! Именно я в нем нуждаюсь. Я это запишу.