— Так, что тут за разборки?
— Не твое собачье де... Ого, за что ж тебя так!?
— Так, что тут за разборки?
— Не твое собачье де... Ого, за что ж тебя так!?
Ты раздавил священного Аспида!? В лепешку!? О, Аспид! Аспид, ты теперь на небесах, там где Рикки, оооо! Ты же никому не сделал ничего плохого... ну, нет, конечно, ты покусал прилично народу, так что, может, так оно и надо и ты давно заслужил такую судьбу, но... так жестоко и цинично, я не прощу!
— Есть одна такая штука на кухне, она небольшая и круглая по краям со всех сторон.
— Ложка?
— Да, ложка!
— В десятку!
— Так ложкой же не убьешь никого! Ложкой только хлебают. Хотите знать, как убивают людишек ложкой?
— Да!!! Хотим!!! Хотим!!!
— Э... ну, ладно. В общем, мы сначала ложкой, а потом нажали кнопку на машинке — на столешнице...
— Да, у нее еще такие брл-брл-брл...
— Лезвия!
— Это что, блендер? Ууу, вы их перемололи? Он говорит про блендер! Пожалуйста, пускай это будет блендер!
— Брат, я названия-то не спросил — убили им и все.
— Но это был блендер.
Люди, неспособные наполнить свою жизнь здоровой любовью к деньгам, обычно страдают патологической тягой к таким вещам, как правда, честность и справедливость.
... известно, что никто не выделяет такую массу естественных зловоний, как благополучный человек. Что ему! щи ему дают такие, что не продуешь; каши горшок принесут — и там в середке просверлена дыра, налитая маслом; стало быть, и тут не продуешь. И так, до трех раз в день, не говоря об чаях и сбитнях, от которых сытости нет, но пот все-таки прошибает. Брюхо у него как барабан, глаза круглые, изумленные — надо же лишнюю тяжесть куда-нибудь сбыть. Вот он около лавки и исправляется. А в лавке и товар подходящий: мясо, живность, рыба. Придет покупатель: что у вас в лавке словно экстренно пахнет? — а ему в ответ: такой уж товар-с; без того нельзя-с. Я знаю Москву чуть не с пеленок; всегда там воняло.