— Мы с тобой живём в разных измерениях. Ты вошла в мою жизнь, как Гулливер в страну лиллипутов.
— Любовь есть борьба. Я буду бороться долго. До самого конца.
— Любовь — борьба? У меня нет ни малейшего желания бороться.
— Мы с тобой живём в разных измерениях. Ты вошла в мою жизнь, как Гулливер в страну лиллипутов.
— Любовь есть борьба. Я буду бороться долго. До самого конца.
— Любовь — борьба? У меня нет ни малейшего желания бороться.
— Почему ты никогда не воспользуешься своей силой против меня?
— Потому что любить — значит отказаться от силы.
Самая большая ценность в жизни — материнство и оно при этом — великая жертва. Если материнство — воплощённая Жертва, тогда удел дочери — олицетворять Вину, которую никогда нельзя искупить.
И эта женщина, это олицетворение абсолютной случайности, лежит теперь рядом с ним и глубоко дышит во сне.
Быть в близким отношениях с женщиной и спать с женщиной — две страсти не только различные, но едва ли не противоположные. Любовь проявляется не в желании совокупления (это желание распространяется на несчётное количество женщин), но в желании совместного сна (это желание ограничивается лишь одной женщиной).
Шум имеет одно преимущество. В нём пропадают слова.
Музыка — это отрицание фраз, музыка — это антислово!
Подчас придёшь к какому-то решению, даже сам не понимая как, а потом это решение существует уже в силу собственной инерции. И год от года его труднее изменить.
Недавно я поймал себя на необъяснимом ощущении: листая книгу о Гитлере, я растрогался при виде некоторых фотографий. Они напомнили мне годы моего детства; я прожил его в войну. Многие мои родственники погибли в гитлеровских концлагерях; но что была их смерть по сравнению с тем, что фотография Гитлера напомнила мне об ушедшем времени моей жизни, о времени, которое не повторится?
Это примирение с Гитлером вскрывает глубокую нравственную извращенность мира, по сути своей основанного на несуществовании возвращения, ибо в этом мире всё наперёд прощено и, стало быть, всё цинично дозволено.