Цени пищу, словно голодный, но ешь так, как будто бы сыт.
— ... и перца поменьше.
— Ты же помирать собрался.
— Поем и умру, не помирать же голодным.
Цени пищу, словно голодный, но ешь так, как будто бы сыт.
— ... и перца поменьше.
— Ты же помирать собрался.
— Поем и умру, не помирать же голодным.
Как известно, сытые мужчины совсем не то, что голодные. Практически другие существа. Добрее – наверняка.
— В тебя бросили коровьей лепешкой, и ты решил убить их всех?! Они голодают, глупец! Из-за войны, которую ты начал!
— Ты говоришь с королем!
— А теперь я ударил короля. Разве моя рука отсохла?
Будь милосерден к той, что родила тебя на свет, и получишь Милость Того, Кто Создал этот свет.
Не случалось такого, но быть могло. Воображение писать мне помогло.
Добрым утром, собирая яблоки в саду, Абу и Иседуя о разном беседуя с мудростью столкнулись. В итоге две реки в одну сомкнулись.
— Не люблю я немцев, Иседуя, ох как не люблю!
— Скажи, Абу, ты про семью Штемлю?
— И про них тоже, немцы ведь как капли схожи. Все они гнусные, подлые, друг другу подобные...
— Остынь, мой брат, не торопись. Потухнет гнев твой, лишь оглянись! Сколько яблок мы собрали?
— Сотню набрали. К чему ты ведёшь?
— Будь благоразумен, и в этом саду ответ ты найдёшь. Из этой сотни гниль нам разве не досталась?
— Как видишь, десяток набралось.
— Верно, брат Абу. Теперь лишь вывод сделать нам осталось. Дерево одно, а плоды на нём различные. Есть гнилые, спору нет, но есть ведь и отличные.
Он вытащил сухарь, поднес к лицу: не видя, ощутил запах — густой дух ржаного хлеба. Он жадно вдыхал его, не чувствуя, что весь дрожит, дрожит не от холода, а от счастья. Он лизнул этот сухарь, уловил влажную соленую точечку, не понял, лизнул снова и только тогда сообразил, что на корявый армейский сухарь капают его слезы. Слезы, от которых он отвык настолько, что перестал их ощущать.
Весь следующий день они грызли эти сухари, и это был едва ли не самый радостный день в их жизни.