Как ни ласкай змею, назвав любимым чадом, -
Она, рассвирепев, тебя отравит ядом.
Кто мерзок — мерзостью змеиной обладает,
С мерзавцем не водись, не будь с презренным рядом.
Как ни ласкай змею, назвав любимым чадом, -
Она, рассвирепев, тебя отравит ядом.
Кто мерзок — мерзостью змеиной обладает,
С мерзавцем не водись, не будь с презренным рядом.
Если это во имя справедливости, простительна любая подлость.
(Пока сражаешься за правое дело, можно играть грязно.)
О, господин, ты все вкушать готов:
Миндаль, и вина, и шербет, и плов.
Ты – змеелов, а мир подобен змею, —
Погибнешь от укуса, змеелов!
Он легко соглашался с тем, что любой человек в глубине души подлый, бессердечный, своекорыстный сучий ублюдок; обстоятельство это подтверждается даже удивительно ограниченным числом судебных дел, привлекших внимание публики.
Я — это ты. Ты — это я.
Я не хочу терять себя.
В этих картинах чистая грусть,
В них вся моя суть,
вся моя суть.
Ты — просто страсть, ненасытная тень,
Вместо души у тебя — деньги,
А все желания низменны,
Им нет совсем никакой цены.
Ты за богатство продал меня,
Предал, высмеял, выменял.
Но верность себе в высокой цене.
Господи, спаси, сохрани
и оставь мою душу
мне.
... это по-человечески понятно: показать другому, глупо счастливому, что у него тоже повод горевать. Помериться, чья ноша тяжелее... И чтоб поменьше вокруг благодушных счастливых физиономий! У всех скелеты в шкафу! Но по трезвому рассуждению, которое обычно запаздывает, — толкать людей в омут печали только потому, что сам в нём тонешь, подло.
О, горе мне! судьбины я не знавал страшней:
Быть мужем злой супруги, меняющей мужей.
Ей не внушу я страха, приди я к ней со львом;
А я боюсь и мухи, что села рядом с ней.
Хотя она со мною сварлива и груба,
Надеюсь, не умру я, спасу остаток дней.