Now the world is gone, I’m just one,
Oh God, help me!
Hold my breath as I wish for death,
Oh please, God, help me!
Landmine has taken my sight,
Taken my speech,
Taken my hearing,
Taken my arms,
Taken my legs,
Taken my soul,
Left me with life in hell...
When a man lies,
He murders some part of the world.
These are the pale deaths
Which men miscall their lives.
I have lost the will to live
Simply nothing more to give
There is nothing more for me
Need the end to set me free
Lady justice has been raped,
Truth assasin,
Rolls of red tape seal you lips.
Now you done in
Their money tips her scales again
Make your real.
Just what is truth? I cannot tell,
Cannot feel...
And hate is a train,
A beast, awakened by your call,
And hate is a train,
A beast, that never slows at all.
Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
После Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России. Да, если вы станете, захлёбываясь в восторге, цитировать на каждом шагу гнусные типы и прибауточки Щедрина и ругать каждого служащего человека на Руси, в родине, — да и всей ей предрекать провал и проклятие на каждом месте и в каждом часе, то вас тогда назовут «идеалистом-писателем», который пишет «кровью сердца и соком нервов»... Что делать в этом бедламе, как не... скрестив руки — смотреть и ждать.
Я охотно повторяла парадоксы, вроде фразы Оскара Уайльда: «Грех — это единственный яркий мазок, сохранившийся на полотне современной жизни». Я уверовала в эти слова, думаю, куда более безоговорочно, чем если бы применяла их на практике. Я считала, что моя жизнь должна строиться на этом девизе, вдохновляться им, рождаться из него как некий штамп наизнанку. Я не хотела принимать в расчет пустоты существования, его переменчивость, повседневные добрые чувства. В идеале я рисовала себе жизнь как сплошную цепь низостей и подлостей.
Cлайд с цитатой