Чужими станем мы друг другу будто иностранцы.
Всё было так серьёзно, наверное, показалось.
Чужими станем мы друг другу будто иностранцы.
И страшно думать, что же будет завтра с нами,
Как будем дальше жить с пробитыми насквозь сердцами.
Мой тихий монолог речи
разбавит её странные ночи,
разденет её хрупкие плечи
и наши мечты увековечит.
Как много значило всё это для меня.
Как воздуха глоток для тонущего в море.
Я говорю тебе спасибо за тебя
И за меня...
И за то, что были мы с тобою...
Когда наши войдут в Вашингтон,
Когда сдуются все г*ндоны,
Когда всем взойдет солнце одно,
И не разъ*бется об дно, заходя в океан,
Тогда мы наверно достигнем нирваны...
— Я так счастлива, — сказала она.
Я стоял и смотрел на неё. Она сказала только три слова. Но никогда еще я не слыхал, чтобы их так произносили. Я знал женщин, но встречи с ними всегда были мимолетными — какие-то приключения, иногда яркие часы, одинокий вечер, бегство от самого себя, от отчаяния, от пустоты. Да я и не искал ничего другого; ведь я знал, что нельзя полагаться ни на что, только на самого себя и в лучшем случае на товарища.
— Ну и дела, — проговорила мама, входя с площадки в дом и закрывая дверь. — Единственный член семьи, у которого есть нормальные отношения, — социопат.
Ваша профессия даёт вам возможность видеть человека только снизу. И вам кажется: это всё, что в нём есть. Страх, слёзы, мольбы о пощаде, предательство, враньё.