Плотно закрыла рот
раковина морская.
Невыносимый зной!
Плотно закрыла рот
раковина морская.
Невыносимый зной!
Солнечный день, оранжевый блюз,
Я не успеваю, но и не тороплюсь.
Еле дыша катится шар,
С ветки на ветку не спеша.
Правый каблук провалился в асфальт,
Ты не дождался, очень жаль.
В полуденный зной маешься злой,
Где ты сейчас, только не со мной.
Жара и июль — эти два неразлучных близнеца — появились на свет только для того, чтобы заставить вас страдать.
... наступил вечер, какой-то странный вечер, когда летний дневной зной начал постепенно остывать и белый свет выжженного неба незаметно превратился в зеленоватые сумерки. Такие вечера за лето случаются не часто, но бывают.
Август, лучезарный месяц злаков,
ранних звёзд, роняющих огни,
зорь, тревожных от орлиных взмахов,
август, август мой, повремени...
Родины, любви моей пространство,
август, август, юность не ушла,
как родник, струится постоянством
и неиссякаема душа.
Я вскакиваю на бордюр и читаю стихи собственного сочинения. Писал я стихи плохие, ужасные, рифмовал любовь с кровью, сравнивая ее с водосточной трубой, разбавляя эти шедевры строчками «твои ушки — курага». Но тогда я этого не знал, она тоже этого не знала, а может быть, просто не говорила, стоя в парке, сжимая сумочку с лекциями и широко улыбаясь. Даже сейчас эти плохие стихи так и остались для меня лучшими, потому что пахли летом, счастьем и молодостью.
А я скучаю, друг мой, я скучаю…
И письма вымышленному тебе опять слагаю…
Мне почему-то не хватает света.
Да, мне бы лета, друг мой, мне бы лета.
Плеснуть бы в чашку моря, вместо грусти,
И пить, пока печали не отпустят.
Насытиться мечтой, надеждой, верой,
Творить любовью, будто акварелью:
Нарисовать тебе пейзаж о счастье,
О радости, о нежности, о страсти…
Но за окном ноябрь. И время чая.
Пью осень. Но по-летнему скучаю.
Сутки — холод, недели — зной.
Там, на юге, цветут пионы,
А у нас — сапоги, капюшоны
И испорченный выходной.
Сутки — вместе, недели — врозь.
Незаметно стекают слёзы,
На бумагу ложатся прозой,
Словно так у них повелось.