— У вас в школе кличка была?
— Кличка? Н-нет, никогда.
— Будет. Святкин позаботится.
— У вас в школе кличка была?
— Кличка? Н-нет, никогда.
— Будет. Святкин позаботится.
— Мы поспорили с Борькой Яценко, что я... А ты стояла у доски, я подошел к тебе и положил свою руку тебе на плечо. Вот. А потом... провел там, где нельзя. А ты на меня так посмотрела,... будто я ударил тебя. И мне стало так стыдно. Мне и сейчас очень стыдно.
— Иди ко мне.
— Кимка.
[Кима прижимает Игоря лицом к своей груди]
— Где? Ну? Ну, где нельзя? А? Где?... Можно. Теперь всё можно. Потому что вас убивают. А мы остаемся. Потому что я люблю тебя.
— Кимка!
— Молчи. Я знаю, дура я несчастная. И ты тоже дурак несчастный. Господи. Господи, пусть хоть дети наши будут счастливые.
— Слышь, Хабанера, у тебя патефон был?
— Какой патефон?
— У меня тоже не было. Жалко, правда?
— Но вы должны дать слово мне — вашему командиру, своим боевым товарищам, что впредь вы не будете срывать тактических занятий нашего взвода.
— Я не бу.
— Что значит — «не бу»? Что — «не бу» Не бу-ду?
— Я не ду, потому и не бу...
— Суслик бежит. На полусогнутых. Слушай, философ! Чего люди суетятся?
— Субординация. Только я не философ, а филолог.
— Да один хрен — грамотный.
— А почему у вас ушанка не завязана?!
— Чтобы лучше слышать команды: вдруг вы скажете «отбой»?
— А младшой наш – ничего мужик.
— Суслик он, а не лейтенант.
— Да нет, Сват, не похож он на суслика.
— Не скажи. Что-то у него есть въедливое от грызуна.