— Сколько раз промазал?
— Все до одного. Не люблю стрелять в живность.
— А ты думаешь, твой стейк на ужин умер по-другому?
— Да, от скуки.
— Сколько раз промазал?
— Все до одного. Не люблю стрелять в живность.
— А ты думаешь, твой стейк на ужин умер по-другому?
— Да, от скуки.
Медведь на мгновение потерял его из виду, и этого мгновения хватило, чтобы Серега успел вынуть из чехла нож. А зверь уже снова шёл на него, прорываясь сквозь мягкий белый снег, обильно пачкая его кровью, но не проявляя ровно никаких признаков слабости. Духарев отступал, сжимая в руке нож, но сама мысль о том, что эдакую махину можно остановить двадцатисантиметровым ножиком, казалась столь же забавной, как попытка детской лопаткой остановить самосвал.
Некоторые существа так слабы, так беспомощны, так бездарны и так раздражающи, что охота на них не приносит удовольствия.
— Вы охотились на уток?
— Ну да, мы разок выбросились на охоту.
— Застрелил утку?
— Я стрелял, это так...
— Застрелил несчастное божье создание?
— Да с чего ты взял? Ну вряд ли. Может слегка зацепил, только проверять не стал.
Конному всаднику. С лошадью следует обращаться как с женой: надо делать вид, что ты ей доверяешь.
В раннем пробуждении, особенно после того, как поздно лёг спать, есть определённая прелесть. Есть это офигенное чувство, что вроде только что глаза закрыл — опа, а уже вставать. После такого пробуждения ты ощущаешь себя Буратино — глазами хлопаешь, двигаешься рывками, в голове ветер свистит, виски деревянные и мысли коротенькие-коротенькие.
Бедные бунтовали иногда и только против плохой власти, богатые — всегда и против любой.