— У вас просто идеальное государство какое-то, — удивленно сказал я. — Все довольны. А что у вас с преступлениями, воровством например?
— У нас нет воровства.
— Как это?
— Вот так. Наши законы довольно суровы. К примеру, наказание за убийство — смерть. За нападение на вампира — смерть, за разбой на дорогах — смерть, за воровство…
— Дай-ка я догадаюсь — смерть?
— Именно, — подмигнул вампир. — Видишь, как, оказывается, просто убедить людей соблюдать все законы.
Пит глядит мне прямо в глаза и ободряюще сжимает мою ладонь. А может, это просто нервный спазм? Что ж, думаю я. В конце концов, нас двадцать четыре. Есть шанс, что кто-то убьет его раньше меня.
Был у меня товарищ,
Вернейший друг в беде.
Наш барабан бил к бою,
Он в ногу шел со мною,
И рядом был везде.
Вот просвистела пуля,
Как будто нас дразня.
Мне умереть, ему ли?
Он пал от этой пули -
Часть самого меня!
Я знаю, меня ждет жалкий конец. Никто меня не будет хвалить, никто не будет уважать, я получу лишь брань. Люди будут отворачиваться от моих кошмарных останков, зажимать носы от вони. Может, пинком сбросят меня в канаву. Вот и все.
Боль – первый признак жизни. Он и последний. Самоубийца, думаешь, о чем мечтает? Понять, что он ещё жив. Только перед самой смертью и почувствует. А в жизни не может, так ему плохо.
Я умру всего спустя секунду. Всё... такое... недолговечное.
(Я могу умереть через секунду. Всё на свете такое хрупкое, почему ты не ценишь?)
Ответ этот был: «Умрешь — все кончится. Умрешь, и все узнаешь — или перестанешь спрашивать». Но и умереть было страшно.
Не угаснет желанье, что движет нами —
Смерть мечтой одолеть, задуть вихрем пламя,
В грёзах ищем мы мёртвых, найти не в силах,
Быстро грёзы летят — всё же пламя быстрее,
В небесах опустевших, недоступное, реет,
Напрягаем мы зренье — очи тьма ослепила,
Да и слух уставший слабеет.
Cлайд с цитатой