Генри Лайон Олди

Незнакомка по имени Совесть брела следом. Шлепая по осыпи босыми ногами, сбитыми в кровь.

– Знаешь, Химера, – сказал Бритва, уходя. – Можно жить и впятером.

– Можно и одному, – ответила я.

– Можно. Вот без одного – труднее...

Лгать самому себе — рок всех способных лгать.

Мир – не райский сад. Его надо принимать таким, какой он есть: можешь спасать – спасай.

Иногда мне кажется, что реальные события и воспоминания о них имеют между собой мало общего. Прошлое — спектакль. Каждый раз его приходится играть заново. Вспоминая, я беру в руки и заставляю танцевать незнакомую куклу, другую, совсем не ту, что танцевала вчера или на прошлой неделе. Комплексы, неврозы, возрастные изменения, застенчивость и гордыня, сомнения и уверенность — все новые нити тянутся к кукле, прорастая в колени, локти, виски, стопы и ладони. Я чувствую: они щекочут тело памяти. Кукла пляшет, как взбесившийся шаман, дергая конечностями и содрогаясь в конвульсиях, а я думаю:

«Это я? Неужели это я?»

И радуюсь, что завтра, когда мне взбредет в голову блажь снова окунуться в реку времени, я буду иной: и тот, который смотрит из неподвижного сегодня, и тот, который пляшет в изменчивом вчера.

Если кто и обладает бессмертием в нашем бренном мире, так это Господин Предрассудок и его родная сестра, Госпожа Привычка.

С мужчиной все ясно: руки, ноги — душа от Создателя. В женщине присутствовало еще нечто, причем вряд ли от Бога.

Всех никогда нельзя спасти. Значит, надо спасать, кого можно.

Нет, ваша честь, я не тронулся. Я под присягой.

Пух, покрывавший щеки и подбородок юноши, грозил в самом скором времени стать вьющейся бородкой — украшением мужчины и погибелью женского племени.