Две скрипки в городском саду
Поют в два голоса и пары
Кружат, как лебеди в пруду -
Всё тот же, тот же танец старый.
Ах, этот бедный старый сад,
Он знает: было всё иначе
Каких-то двадцать лет назад,
Но это ничего не значит.
Две скрипки в городском саду
Поют в два голоса и пары
Кружат, как лебеди в пруду -
Всё тот же, тот же танец старый.
Ах, этот бедный старый сад,
Он знает: было всё иначе
Каких-то двадцать лет назад,
Но это ничего не значит.
С тобою так бывает тоже? Вдруг,
когда ликует праздничная ночь,
среди друзей весёлых и подруг
ты замолкаешь и уходишь прочь.
Ложишься на кровать — а не заснуть,
как будто боль к тебе стучится в грудь;
улыбки, радость — всё как дымка тает,
ты плачешь... — И с тобою так бывает?
Свечу я погасил,
В открытое окно
Струится ночь и мягко обнимает,
И братом, другом нежно называет.
И с нею мы одной тоской полны,
И снятся нам одни и те же сны.
Мы шепчемся тихонько о былом,
И вспоминаем с грустью отчий дом.
Покуда ты желанием горишь
На край земли за счастьем плыть,
Ты не созрел счастливым быть.
Покуда об утратах ты скорбишь,
От цели к цели отмеряешь путь,
Покоя ты еще не понял суть.
И лишь когда ты в пепел превратишь
Свои желанья, цели и мечты,
О счастье думать перестанешь ты,
Тогда, от тягот жизни в сердце отрешась,
Согласье с миром обретёт твоя душа.
Я сидел неподвижно, пытаясь овладеть положением. «Я никогда больше не увижу её», — сказал я, проникаясь, под впечатлением тревоги и растерянности, особым вниманием к слову «никогда». Оно выражало запрет, тайну, насилие и тысячу причин своего появления. Весь «я» был собран в этом одном слове. Я сам, своей жизнью вызвал его, тщательно обеспечив ему живучесть, силу и неотразимость, а Визи оставалось только произнести его письменно, чтобы, вспыхнув чёрным огнём, стало оно моим законом, и законом неумолимым. Я представил себя прожившим миллионы столетий, механически обыскивающим земной шар в поисках Визи, уже зная на нём каждый вершок воды и материка, — механически, как рука шарит в пустом кармане потерянную монету, вспоминая скорее её прикосновение, чем надеясь произвести чудо, и видел, что «никогда» смеётся даже над бесконечностью.
— Жизнь пуста, если в ней нет подвигов и приключений!
— Вы правы, мой друг... Но жизнь бессмысленна, даже если в ней есть приключения.
После Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России. Да, если вы станете, захлёбываясь в восторге, цитировать на каждом шагу гнусные типы и прибауточки Щедрина и ругать каждого служащего человека на Руси, в родине, — да и всей ей предрекать провал и проклятие на каждом месте и в каждом часе, то вас тогда назовут «идеалистом-писателем», который пишет «кровью сердца и соком нервов»... Что делать в этом бедламе, как не... скрестив руки — смотреть и ждать.