А вчера уехал мой друг. Наверное, единственный. По крайней мере, только он знал, какие пирожные я люблю больше всего. Когда нам было лет по шесть, он как-то сказал:"Ты для меня — самая важная женщина. Важнее мамы и жены, когда она будет". Вот вчера он уехал в Питер к своей девушке. Она оказалась еще важнее.
Мы выходим погулять; держимся за руки, только тогда, когда переходим через дорогу, ведь постоянно — невыносимо: ладони прикипят, потом придется рвать с мясом, а на заживающей коже нам за невоздержанность — непроходящие волдыри.
И глаза стало жечь, как будто иглой — тонкой, но длинной: с палец безымянный — проткнул напоследок, чтоб не забывала. Не забывалась. И вот-вот вытекать начнут, так, чтоб уж до конца, до самой сетчатки, чтоб ни капли не осталось. Все равно смотреть теперь не на что, зачем оставлять...
Разворачиваюсь и убегаю. Догоняй теперь, догоняй, только мост сначала найди, я его специально подальше запрятала.
Начинаешь метаться, а я бегу, бегу быстрей, из последних сил бегу, потому что за мной все рушится, земля проваливается, асфальт крошится, столбы фонарные с корнем выворачивает – падают поперек. Мне бы в переулок, закоулок, через площадь – в подземелье; забежать, залечь, забыться. Чтоб не видно и не слышно. Не-за-мет-но. Но ты ведь все равно найдешь, и никуда мне не деться. Как ты это делаешь? По запаху? По чувству. Других бы не нашел, но меня…
Потом мы начинаем перемешиваться, так что после и не поймешь, где — чье. Собирая свои куски, опять все напутаем: ты возьмешь осколки своей совести, я обмажусь твоей меланхолией.
Такое ощущение, как будто в груди у меня все тиной заросло, потому что внутри — один сплошной водоем, и воды — до самых краев, вот-вот выплеснется. И лицо уже мокрое, как будто не из глаз, а из каждой поры, как будто кожей рыдаю. Вжимаюсь в стену, руками рот прикрываю, закрываю, вдавливаю, чтоб хотя бы негромко, чтоб не поняли, что я...
Нет. Я не плачу.
Просто нам хочется смешаться уже до конца, превратиться в йогурт: клубничный, вишневый — какой больше любишь, мне-то без разницы. Я — фрукты, ты — молоко, и все у нас на двоих.
Мне надоела зависимость,
Я не марионетка,
Да или нет – будешь ставить мне монетку.
Я не собираюсь сидеть запертой в клетке,
Смотреть на мир сквозь металлическую сетку.
Мне не нужна была победа – я хотела играть,
Мне не нужна была свобода – я пыталась бежать.
Упала под ноги, забиться в угол и ждать,
От мысли потерять тебя я могла лишь дрожать.
Большинство людей думают, что наш мозг отвечает за наши действия. Но больше всего наше сердце проделывает основную работу. Это может заставить нас сделать безумные вещи, но еще нам это позволяет начать новые авантюры. Потому что, когда мы открываем наше сердце, мы можем изучить мир любви и мы можем быть приятно удивлены людьми в нашей жизни. Но, к сожалению, наши сердца очень чувствительны, и, когда они разбиваются, все вокруг разбивается. Полное затмение сердца.
... мы стали понимать друг друга так глубоко, что могли обходиться почти без слов; в наших отношениях царил тот ласковый покой, который приходит на смену нервному желанию утвердить себя, напряжённой болтовне, когда дружба скорей поверхностна, хотя кажется более горячей.
Может быть, у меня какое-то такое уличное воспитание, я уж не знаю точно... но очень часто, когда я встречаюсь с людьми академических взглядов, у меня такое впечатление, что они не понимают простой вещи: есть такие люди, я с ними лично встречался в разных обстоятельствах, которые отношения человеческие с вами воспринимают как признак слабости. Они никогда не оценят ваше благородство. И я таких людей видел в огромном количестве! Это призыв трезво смотреть на вещи! Слушайте, ну сколько веков можно искать вот этих прекрасных людей на Западе, которые готовы к контакту с нами? Ну сколько ещё веков надо?
Cлайд с цитатой