Меня до сих пор преследует мечта спеть комические куплеты над черепом того назойливого старичка.
Самый глупый вопрос — тот, что остался незаданным.
Меня до сих пор преследует мечта спеть комические куплеты над черепом того назойливого старичка.
Это же правило Шерлока: когда исключаешь всё невозможное, оставшееся и будет истиной, какой бы неправдоподобной она ни казалась.
— Ты храбрая девочка.
— Не чувствую я себя храброй.
— Храбрые люди никогда этого не чувствуют.
— Знаю, оборвать чью-либо жизнь — всегда убийство. С тех пор как я побывал на войне, мне даже муху убивать неприятно. И всё-таки телятина сегодня вечером показалась мне особенно вкусной, хотя телёнка убили ради того, чтобы мы его ели. Всё это старые парадоксы и беспомощные умозаключения. Жизнь — чудо, даже в телёнке, даже в мухе. Особенно в мухе, этой акробатке с её тысячами глаз. Она всегда чудо. И всегда этому чуду приходит конец. Но почему в мирное время мы считаем возможным прикончить больную собаку и не убиваем стонущего человека? А во время бессмысленных войн истребляем миллион людей?
Вернике всё ещё не отвечает. Большой жук с жужжанием носится вокруг лампочки. Он стукается о неё, падает, ползёт, опять расправляет крылья и снова кружит возле источника света. Свой опыт он не использует.
Если женщина действительно помнила бы, как было больно при родах первого ребенка, сказала однажды моя мать, она никогда не родила бы второго.