В книгах и кинофильмах дьявол шутит, а Господь отличается гробовой серьезностью. Мне кажется, в жизни все наоборот.
Чехов верил, что человек становится лучше, если ему показать, каков он есть. Не думаю, что это правда. От этого он становится только печальнее и острее испытывает одиночество.
— Что тебя связывает с этим тупым козлом? — спросила она меня.
— Не знаю.
— Он твой отец?
— Он так утверждает.
— Это ничего не значит.
Если явившийся в мир человек падает так низко, как только возможно в обществе, о нем говорят, что он — монстр, или зло, или воплощение зла, но никто не допускает даже намека, что в нем имеется нечто сверхъестественное или потустороннее. Он может быть злым человеком, но всего лишь человеком. Но тот, кто, как Иисус или Будда, действует на другом полюсе, там, где творимое добро перехлестывает через край, неизменно превращается в наших глазах в святого, сверхъестественного, личность не от мира сего. Это является отражением того, как мы видим самих себя. Мы легко допускаем, что самое злобное создание — это человек, но не способны предположить, что совершеннейшее существо, тот, кто вдохновляет воображение, пробуждает творческое начало и учит состраданию, — тоже один из нас. Мы не способны думать о себе настолько хорошо, а плохо думать готовы.
— Думаешь, ты когда-нибудь женишься? — спросил я.
— Не знаю, приятель.
— А хочешь?
— Не уверен. Но с одной стороны, нельзя же так и жить одному.
— Ты не один. Я с тобой.
— Верно, — улыбнулся он.
— А что с другой стороны?
— Не понял.
— Ты сказал, «с одной стороны». А что с другой?
— М-м-м… Черт, не помню. Вылетело из головы.
— Может быть, с другой стороны ничего и нет?
— Не исключено.
Люди жалуются, что у них нет обуви, пока не увидят безногого, и тогда начинают жаловаться, что у них нет электрического инвалидного кресла. Почему? Что заставляет их переносить себя из одной глупой системы в другую? Почему свобода воли проявляется только в деталях, а не в широких замыслах? Ведь обычно говорят: «Где я должен работать?», а не «Должен ли я работать?» или «Когда мне обзавестись семьей?», а не «Должен ли я обзаводиться семьей?». Почему свободная воля дана существам, у которых множество возможностей выбора, но они притворяются, что решений всего одно или два?
Все, чем занимается Бoг, так это следит за нами и убивает нас, когда мы смертельно устаем жить. Надо стараться не уставать.
— Дети такие милые. Они как ангелы. Маленькие и пухленькие.
— Нет уж. Не ангелы. Скорее, ближе к богу. Я думаю, дети — это Бог.
— Бог?
— Бог. Потому что ведь наибольшее количество клеток мозга — у ребенка. Самая чистая кожа — у ребенка. Как бы то ни было, после рождения все это, словно разлагаясь, постепенно превращается в человека. Они невинны, поэтому могут все что угодно. Завернутый в пеленку симпатичненький Бог. У него нет ненависти ни к себе, ни к людям. Пред ними, огромная вселенная.
— Значит... мы тоже когда-то были Богом. Потрясающе, правда?
— Да уж.
— Насколько же хуже мы теперь стали.
— У меня будет ребенок.
— Поздравляю!
— Спасибо. Почему же мне так радостно, от того, что внутри меня бог?
Бог предоставил себе дело творенья, как высшее наслажденье, и требует от человека также, чтобы он был творцом благоденствия и стройного теченья дел.
Cлайд с цитатой