Renée, die had een vleesboom;
Tante Mo is in haar slaap,
Doodgevallen in een droom,
En nooit meer opgeraapt.
Van ‘t jaar acht tot het jaar veertig,
Ja die Irma was nog jong.
‘t Was een Duitser met de tering,
Te groot hart, te zwakke long.
Год восьмой, сороковой,
Да, Ирма была молода.
Она встретила немца, больного туберкулезом,
У нее было сильное, доброе сердце, но слабые легкие.
Дороги говно, яма на яме, сплошные аварии. Народ спивается, режет друг друга, потому что в городе нормальной работы нет и зарплата 3 копейки. Молодежь скурвилась, скололась по подвалам. В школах бардак, учителям и врачам жрать нечего. Старикам и инвалидам лучше вообще не жить.
Каково это — быть отверженным? Быть наказанным не за преступление, а за потенциальную возможность его совершить?
Мне строчки эти Осипа по духу так близки,
Души Еврейской россыпи, боль грусти и тоски.
Висит на стенке у меня на гвоздике, как встарь,
Напоминая детства дни, бумажный календарь.
Страниц оторванных листки не вклеить в жизнь назад…
Так много черных чисел в них, так мало красных дат.
Какое там все по-прежнему, без него все не так, ей его недостает, у нее внутри дыра, и ветер, еще более холодный, чем прилетает из Йеллоунайфа, теперь продувает ее насквозь, а мир — такой пустой, настолько лишен любви, когда нет никого, кто выкрикивает твое имя и зовет тебя домой.
Cлайд с цитатой