— Уверяю! Мы предотвратим любую угрозу...
[Кинкейд движением головы разбивает нос интерполовцу]
— Предотвратил, мазафака?!
— Уверяю! Мы предотвратим любую угрозу...
[Кинкейд движением головы разбивает нос интерполовцу]
— Предотвратил, мазафака?!
Знаешь, женщины не любят, когда их за что-то прощают, ведь это намёк на то, что они где-то накосячили.
Ну а я о чём тебе? Просто случилось! Ты не планируешь, не высчитываешь, не ищешь девушку мечты в гугле, а просто сталкиваешься.
— Если жизнь повернулась к тебе задом, — поимей ее.
— Главное, успеть до того, как она завалит тебя кучей дерьма.
— Мне немного стыдно за то, что я столько лет подавлял себя...
— О чем ты говоришь?
— Я говорю про маму.
— Так дело в твоей маме?
— Я должен, Сол. Я должен ей признаться.
— О Боже! Не надо! Ты ничего не должен этому ирландскому Волан-де-Морту!
— Адвокаты! Адвокаты! Если мне захочется услышать крики, вопли, ругань и брань, я съезжу на вечер к родным в Скарсдейл, ясно?
— Да, Ваша честь! [хором]
Ненавижу извинения. Особенно, если извиняются за правду. Что бы ты ни сделал, не извиняйся. Просто больше не делай этого. А если чего-то не сделал, начни это делать.
На одном ленинградском заводе произошел такой случай. Старый рабочий написал директору письмо. Взял лист наждачной бумаги и на оборотной стороне вывел:
«Когда мне наконец предоставят отдельное жильё?»
Удивленный директор вызвал рабочего: «Что это за фокус с наждаком?»
Рабочий ответил: «Обыкновенный лист ты бы использовал в сортире. А так ещё подумаешь малость…»
И рабочему, представьте себе, дали комнату. А директор впоследствии не расставался с этим письмом. В Смольном его демонстрировал на партийной конференции…
Охваченный диким страхом я весь погряз в грабеже,
Краду я с таким размахом, что даже стыдно уже.
Вот раньше я крал осторожно, а щас обнаглел совсем,
И не заметить уже невозможно моих двух ходовых схем,
В стране объявлена, вроде,
Борьба с такими как я,
Но я еще на свободе,
И здесь же мои друзья.