Анна Мильнева. Куда я смотрю во время грозы

…То, что происходит, похоже на судьбу матери-одиночки.

Она поднимала малыша долгие три года, как могла: варила кашки, читала сказки и сделала супердомик из простыней. Она вымоталась в ноль и просто ждала, что государство даст ей место в детском саду, и она сможет отцепить от себя дитя и вспомнить о том, какая она женщина. Хотя бы на чуть-чуть. На немножечко.

Но приходит грозный логопед и сурово-безразличным голосом сообщает ей, что она, видите ли, «запустила ребенка», и, если сейчас не начнет уделять ему больше внимания, то он, по ЕЕ вине, останется на всю жизнь с нарушением речи.

И мать садится в угол балкона и рыдает. Потому что она отдала все, что могла, а оказывается... она еще и не начинала.

Другие цитаты по теме

Sí me haces falta

Tú me haces falta

Sí te recuerdo, te extraño,

te siento en el alma

Sí me haces falta

Tú me haces falta

Sí me arrepiento, me odio, estoy desesperada.

(Spanish)

Боюсь, что с каждым прожитые днём теряю её. Моя Тростника ушла, а я не могу удержать даже память о ней.

Несчастье разбивает сердце. Отчаяние пожирает душу.

Жизнь рушится.

Когда душа твоя

устанет быть душой,

Став безразличной

к горести чужой,

И майский лес

с его теплом и сыростью

Уже не поразит

своей неповторимостью.

Когда к тому ж

тебя покинет юмор,

А стыд и гордость

стерпят чью-то ложь, —

То это означает,

что ты умер…

Хотя ты будешь думать,

что живешь.

Иногда я думаю, что одиночество может прорваться сквозь кожу, а иногда не уверена, решат ли что-то плач, смех, крики и истерики. Иногда я отчаянно хочу прикоснуться к нему, чтобы почувствовать, будто в альтернативной Вселенной я падаю с обрыва и никто не сможет меня найти.

Рагнара всегда любили больше меня. Мой отец. И моя мать. А после и Лагерта. Почему было мне не захотеть предать его? Почему было мне не захотеть крикнуть ему: «Посмотри, я тоже живой!» Быть живым — ничто. Неважно, что я делаю. Рагнар — мой отец, и моя мать, он Лагерта, он Сигги. Он — всё, что я не могу сделать, всё, чем я не могу стать. Я люблю его. Он мой брат. Он вернул мне меня. Но я так зол! Почему я так зол?

Я устал... я устал быть сильным, позитивным, биться до конца, улыбаться, знаешь, как мне сложно, у меня нет сил...

— Я отчаянный человек, — сказала она, выуживая сигарету за сигаретой; пальцы её тряслись. — Я настолько отчаянный человек, что при первом единственном слове, непонравившемся мне, я могу бросить человека, которого любила слишком долго. Настолько, что, получив возможность сесть на поезд и умчаться без денег, без еды, без будущего, я её не упущу — и обязательно уеду. Настолько, что, выходя в открытое поле, я приговариваю: «Один в поле — воин». Я отчаянный — чертовски отчаянный — человек. Я настолько отчаянный, сэй, что, ненавидя любовь и все её проявления, я в первую же секунду отдам своё сердце человеку, проявившему ко мне хотя бы капельку этой проклятой нежности.

«Тебе не нужно заканчивать свою жизнь на кресте, ибо ты родился распятым» (11 декабря 1963 года).

Чего бы я только не дал, чтоб вспомнить, что вызвало во мне столь дерзкое отчаяние!

Человеческое сердце может вместить лишь определенную меру отчаяния. Когда губка насыщена, пусть море спокойно катит над ней свои волны — она не впитывает больше ни капли.