Эти улицы не станут прекрасней, пока мы не пройдемся по ним держась за руки.
Даже если подуешь, мои раны не перестанут болеть.
Üflesen de Soğumaz Yaralarım.
Эти улицы не станут прекрасней, пока мы не пройдемся по ним держась за руки.
На улицах, что носят имена советских мумий,
Твой смертельный номер — тут родился, помрачнел и умер.
Ты ведь говорила: «Уходят все, кто меня любит», но я все еще тут. Я никуда не уйду. Но и ты не уходи. И ты не уходи, прошу. И ты останься!
Моя проблема — Чукур, но и исцеление моё — Чукур.
Derdim Çukur, ama dermanım da Çukur. Надписи на стенах Чукура.
Земля круглая, но тот кто уходит, больше не возвращается.
Dünya yuvarlak ama giden gelmiyor.
Глупец я или злодей, не знаю; но то верно, что я также очень достоин сожаления, может быть больше, нежели она: во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня...
В них не было ничего. Никакого выражения вообще. И в них не было даже жизни. Как будто подёрнутые какой-то мутной плёнкой, не мигая и не отрываясь, они смотрели на Владимира Сергеевича. . Никогда в жизни ему не было так страшно, как сейчас, когда он посмотрел в глаза ожившего трупа. А в том, что он смотрит в глаза трупа, Дегтярёв не усомнился ни на мгновение. В них было нечто, на что не должен смотреть человек, что ему не положено видеть.