Со Пскова я — странница, пришла собачку говорящую посмотреть.
В очередь, сукины дети, в очередь!
Со Пскова я — странница, пришла собачку говорящую посмотреть.
Примус! Признание Америки! Москвошвея! Примус! Пивная! Ещё парочку! Пивная! Ещё парочку! Буржуи! Не толкайся, подлец, слезай с подножки! Я тебе покажу, твою мать!
Я вот тоже Брокгауза и Ефрона читал. Два тома прочёл. Читаешь, читаешь, слова лёгкие. Мечислав, Богуслав и, убей Бог, не помню, какой кто. Книжку закроешь, всё вылетело! Помню, помню одно, Мандриан. Какой, думаю, Мандриан? Нет там никакого Мандриана. Там с левой стороны два Бронецких. Один господин Андриан, другой Мариан. А у меня Мандриан... А у меня Мандриан.
— Идиот. Открой глаза!
А?... Ой!
Я открыл глаза и узрел такую картину: сижу на лавочке, а напротив меня стоит туша, поперёк себя шире, да ещё и с крыльями. И как же это он летает-то?
— Ты кто?
— Я — твоя смерть!
— А по отчеству?
— Странное ощущение, я никогда не просыпалась в наручниках...
— А я просыпался, голый....
— Ты мне поставил мат? Я с тобой больше не играю, собака! Помолчи, не хочу слушать твоих извинений.
— Столько рыбы ем. Боюсь, что скоро превращусь в пингвина. А вы знаете, что пингвины самцы присовывают друг другу? Я серьезно, я в передаче смотрел.
— Да тебя самого надо в таких передачах снимать.