Я очень люблю Июнь,
Я начинаю о нём писать ещё в апреле.
Я очень люблю Июнь,
Я начинаю о нём писать ещё в апреле.
Осень… появляется, чертовка, в самый разгар праздника, когда кажется, что лето будет длиться вечно, а сланцы навсегда оттеснили ботинки в дальний угол.
Я хочу теплой ночью в этом море промокнуть,
А потом, между прочим, заглянуть в ваши окна.
Посмотреть в ваши лица на свое отражение,
Улыбнуться... проститься и продолжить движение.
А я скучаю, друг мой, я скучаю…
И письма вымышленному тебе опять слагаю…
Мне почему-то не хватает света.
Да, мне бы лета, друг мой, мне бы лета.
Плеснуть бы в чашку моря, вместо грусти,
И пить, пока печали не отпустят.
Насытиться мечтой, надеждой, верой,
Творить любовью, будто акварелью:
Нарисовать тебе пейзаж о счастье,
О радости, о нежности, о страсти…
Но за окном ноябрь. И время чая.
Пью осень. Но по-летнему скучаю.
Ночи были полны ветра, струящегося в блеске лун сквозь море трав в пустых полях, сквозь клетки городов, покоящихся уже 120 веков.
Расскажи, что делается с душами цветов,
когда те умирают? Цветы — всё, и всё — цветы.
Всё есть цветы, — шепчу, пугливо озираясь, — вон в окне
их целые поляны да под белым цветом Солнца;
глаза наши — цветки, и сердцевина в нас смеётся
точь-в-точь цветочным смехом, и орёт точь-в-точь
немым криком цветка, цветочным горем... в клочья
собой накармливая жизнь. Вся жизнь — цветы.
Их стая то чётна, то нечётна, но точёна — всегда.
Пух, лето, но дожди мне не дают покоя,
Когда по крышам нашим барабанят вновь.
Желаю чтобы пух изгнал несчастие любое,
И нам принёс конечно же Любовь.
Наверное, у каждого в жизни бывает такое лето, когда ходишь по земле, словно летаешь по небу.
— А зимой, когда ты придешь ко мне в гости, я тебе скажу: «А помнишь, Ежик, мы с тобой летом бегали по поляне, помнишь, встретили Зверобоя, а он — вот он, на печке!» — И нам сразу станет тепло и весело, как будто вернулось лето.
Точит наточенный ножичек
твёрдо-мягкий карандаш.
А я вижу в них человека и человека.
Сам наточен, он снимает стружку
с того, кто имеет стержень.