Собака кормящему всегда руку лижет, а повернись спиной...
Я же зарок дал — крови не лить! А царское место — кровавое, невозможно на троне усидеть, никого смерти не предав! Вот чего я боюсь, вот чего я не хочу!
Собака кормящему всегда руку лижет, а повернись спиной...
Я же зарок дал — крови не лить! А царское место — кровавое, невозможно на троне усидеть, никого смерти не предав! Вот чего я боюсь, вот чего я не хочу!
— А за мной кто? Я вроде вот этой пешицы...
— Пешицы... При умной-то игре и пешица ферзём может стать.
— Доволен?
— Верну, что вы из казны умыкнули — буду доволен.
— А-а-а... Дак ты не о себе радеешь? Вон оно что... О государевых делах твоя забота?
— Не веришь?
— Ну конечно не верю. Столько лет живу и всё при власти — не встречал таковых. Хотя, кто о радении государю громче всех кричит, те первейшие воры завсегда и есть. И ты таков, Бориска...
Когда душа твоя
устанет быть душой,
Став безразличной
к горести чужой,
И майский лес
с его теплом и сыростью
Уже не поразит
своей неповторимостью.
Когда к тому ж
тебя покинет юмор,
А стыд и гордость
стерпят чью-то ложь, —
То это означает,
что ты умер…
Хотя ты будешь думать,
что живешь.
Я готова избавится от этого креста, наливающего свинцом мое молчаливое сердце, без дальних слов. И всё равно, что будет после. Если вообще будет.
Между нами первый снег, первый лед,
Запах лета и тления травы.
Первых листьев в октябре хоровод
И заснеженные фонари.