А ещё она увидела море. Внезапно весь мир перестал существовать для неё, и только бескрайнее пространство тихо лежало перед глазами. Сердце забилось так, что, казалось, слёзы вот-вот брызнут из глаз.
Писать романы — это как встречаться с писателями прошлых веков. Они задают вопросы, я отвечаю.
Мы становимся собой благодаря нашим поступкам. Это индуктивное объяснение нерационального поведения человеческого существа.
Словом, как было в старину, так и осталось; ничего не изменилось в наши дни: рассказывая даже об известных фактах, болтливый человек не может удержаться, чтобы не прибавить от себя хотя бы словечко.
He sat upon the rolling deck
Half away from home,
And smoke a Capstan cigarette
And watched the blue wave tipped with foam.
He had a mermaid on his arm,
And anchor on his breast,
And tattooed on his back he had
A blue bird in a nest.
Морская пучина — ревнивая карга, и стоит на борту появиться истинной любви, считай, что ты получил черную метку с приглашением на тот свет.
У того, кто отовсюду гоним, есть лишь один дом, одно пристанище — взволнованное сердце другого человека.
Море, оно смывает все плохое, что успело налипнуть на суше. Соленая вода сначала раздирает, потом лечит раны. Волны качают тебя, словно материнская рука — колыбель, и шепчут... Шепчут...
И только немногие понимают язык моря. А он прост, как голос матери, которая поет песню своему, еще нерожденному, ребенку: «Мы с тобой одной крови, между нами нет различий, капля к капле...»
Квазимодо остановился под сводом главного портала. Его широкие ступни, казалось, так прочно вросли в каменные плиты пола, как тяжелые романские столбы. Его огромная косматая голова глубоко уходила в плечи, точно голова льва, под длинной гривой которого тоже не видно шеи. Он держал трепещущую девушку, повисшую на его грубых руках словно белая ткань, держал так бережно, точно боялся ее разбить или измять. Казалось, он чувствовал, что это было нечто хрупкое, изысканное, драгоценное, созданное не для его рук. Минутами он не осмеливался коснуться ее даже дыханием. И вдруг сильно прижимал ее к своей угловатой груди, как свою собственность, как свое сокровище... Взор этого циклопа, склоненный к девушке, то обволакивал ее нежностью, скорбью и жалостью, то вдруг поднимался вверх, полный огня. И тогда женщины смеялись и плакали, толпа неистовствовала от восторга, ибо в эти мгновения... Квазимодо воистину был прекрасен. Он был прекрасен, этот сирота, подкидыш, это отребье; он чувствовал себя величественным и сильным, он глядел в лицо этому обществу, которое изгнало его, но в дела которого он так властно вмешался; глядел в лицо этому человеческому правосудию, у которого вырвал добычу, всем этим тиграм, которым лишь оставалось клацать зубами, этим приставам, судьям и палачам, всему этому королевскому могуществу, которое он, ничтожный, сломил с помощью всемогущего Бога.
Cлайд с цитатой