— Очень неплохо! Потом нарисуешь меня?
— Я не рисую людей.
— Почему?
— Я их ненавижу... по большей части.
— Вот как? Я тоже ненавижу людей. Эй, давай перекусим.
— Очень неплохо! Потом нарисуешь меня?
— Я не рисую людей.
— Почему?
— Я их ненавижу... по большей части.
— Вот как? Я тоже ненавижу людей. Эй, давай перекусим.
— Беатрикс, какой юноша женится на девушке с перепачканным лицом?
— Я не выйду замуж, мне всё равно.
— Выйдешь непременно. Все девушки выходят. И я, и твоя бабушка, и Фиона тоже когда-то выйдет.
— А я не выйду, я буду рисовать.
— Здесь хороший клёв?
— Это не самое важное. Главное, что здесь я могу расслабиться с леской и удочкой. Вот что для меня рыбалка.
— Беатрикс, где ты была?
— Я не ребёнок, не обязана спрашивать у мамы позволения.
— Я сама полагала взять карету сегодня утром. Где ты была?
— Мы катались. С друзьями.
— У тебя нет друзей.
— Нет, есть, мама, на любом моём рисунке.
— Соглашусь, у тебя есть довольно неплохие рисунки, Беатрикс, но не стану как отец лукавить и называть их великим искусством. Когда, мой друг, меня начнут издавать, тогда мы и посмотрим.
Россия — это континент, который притворяется страной, Россия — это цивилизация, которая притворяется нацией.
— Рад встрече. Я Фил Голдманн.
— Вообще-то мы уже встречались сегодня утром, вы еще тогда были полностью голым.
— Ты соответствуешь моему чувству прекрасного. Ангельская красота и демоническая безнадежность. Понимаешь, о чём я?
— Ты хочешь меня трахнуть?
— Может быть. Но я выражаю это несколько поэтичнее.