Все так же сыро, туманы крепки,
И загорается ночь огнем,
Изображают деревьев ветки
Теней театр мне за окном.
То страсть и бурю, то тихий омут,
То незатейливый танец звезд,
И в знаках видится по-другому
Венец исконных метаморфоз.
Все так же сыро, туманы крепки,
И загорается ночь огнем,
Изображают деревьев ветки
Теней театр мне за окном.
То страсть и бурю, то тихий омут,
То незатейливый танец звезд,
И в знаках видится по-другому
Венец исконных метаморфоз.
разучилась дышать, разучилась прямо смотреть в глаза,
я бы в верности ожила, только верною быть нельзя,
мне бы счастья из строчки от временного таланта,
а я все на цыпочках, страстно танцую в пуантах.
разноцветные маски пестрят и поют сквозняками,
вот на сцену толпа вырывается, словно цунами
и ломают комедию горе-комедианты,
а я все на цыпочках, страстно танцую в пуантах.
Крадись в мой сон, приди в ночи кромешной,
когда ласкает звезды лунный свет,
я буду для тебя святой и грешной,
пускай разоблачает нас рассвет.
ночь. дико хочется выть...
лес весною объятый,
чую густой муравы
тонкие ароматы.
молишься небосводу
так, как велит обычай,
помни мою природу,
я уйду за добычей.
голод ускорит мой бег,
зверю открой ворота,
волю мне дай, человек,
я уйду на охоту...
Искра божия вспыхнула рано,
Но о том ли печалиться нам?
Ведь увидит Изольда Тристана
И платок поднесет к губам.
При луне ночью звездною речи
Снимут с сердца тяжелый груз,
Рассеченную рану залечит
Поцелуя соленого вкус.
И мы стоим напротив и друг на друга смотрим -
И я смотрю кино, — и в нём я будто
Снова так счастлив и свободен.
Скажи мне, для чего придумали любовь, если
Утром ты уходишь, моя подруга ночь,
Останься тут, со мной.
С крутого берега смотрю
Вечернюю зарю.
И сердцу весело внимать
Лучей прощальных ласку,
И хочется скорей поймать
Ночей весенних сказку.
Нет ничего хуже дремоты, этого странного танца сознания на зыбкой грани между бездной сна и трясиной бодрствования. Глаза закрыты, мышцы расслаблены, но не получаешь той малости, которую дарует действо, обычно совершаемое в ночные часы, когда все дела переделаны либо отложены на завтра и несколько часов до рассвета принадлежат тебе, и только тебе... Нет покоя, который тело обретает лишь в отсутствие сознания.
И снова ночь. Застыла шлаком.
И небо вороном чернеет.
Как труп, за лагерным бараком
синюшный месяц коченеет.
И Орион – как после сечи
помятый щит в пыли и соре.
Ворчат моторы. Искры мечет
кровавым оком крематорий.
Смесь пота, сырости и гноя
вдыхаю. В горле привкус гари.
Как лапой, душит тишиною
трехмиллионный колумбарий.