Я растерялся, потому что я играл всех этих персонажей, а когда мне надо было играть себя, я спросил у режиссера: «Которого меня?»
Вы — это не вы, а комплекс импринтингов и научений. Вы — это перфузия дофамина и окситоцина.
Я растерялся, потому что я играл всех этих персонажей, а когда мне надо было играть себя, я спросил у режиссера: «Которого меня?»
Вы — это не вы, а комплекс импринтингов и научений. Вы — это перфузия дофамина и окситоцина.
Насколько человек глубок, настолько он личность. Всегда и во всём — внутри должно быть больше, чем снаружи.
Костюмы её должны были быть настолько неудобными, чтобы я постоянно могла ощущать эту черту королевы. Они были как бы напоминанием о том, что причинение боли и неудобства — это единственная возможность для неё вообще что-то чувствовать.
Некоторым актерам потрясающе хорошо удается смерть. Ведь это так сложно — остановить дыхание, когда в любой момент у тебя может зачесаться нос. Когда я умираю на сцене, я предпочитаю умирать за диваном. Или просто — в темном уголке.
Но что же вы сделаете с человеком, у которого нет личности, на которого нельзя ни понадеяться, ни рассердиться, потому что причина его действий, слов и движений лежит в окружающем мире, а не в нем самом?
В живой природе нет остановки, потому, если мы не растём, мы увядаем. С законами старения тела мы ничего не можем сделать, но у нас есть дух...
Все время надо прислушиваться к себе, ни в коем случае нельзя, чтобы тебя вели другие. Вкус толпы — усредненный. Она истинный талант сначала не понимает. Такое непонимание раздражает и толпу, и талант.