Мир вокруг продолжал вертеться — только я, казалось, совершенно не двигался с места.
И я поняла, что если хочу выжить в этом мире, то должна, пусть ненамного, но стать сильнее.
Мир вокруг продолжал вертеться — только я, казалось, совершенно не двигался с места.
И я поняла, что если хочу выжить в этом мире, то должна, пусть ненамного, но стать сильнее.
Мир – посредственност. В древние времена мир представлял собой хаос, а хаос ничего общего с посредственностью не имеет.
Весь мир в принципе — одна сплошная посредственность; ты же представляешь собой посредственность, поскольку являешься частью этого мира.
Потягивая виски на небесно-голубом диване, я медитировал в воздушном потоке кондиционера, как пух одуванчика на ласковом ветерке, и неотрывно следил глазами за стрелкой электронных часов.
Родиться бы мне в России, в XIX веке, каким-нибудь графом, может и писал бы тогда получше, конечно, не как Достоевский, но все-таки.
Видно, правду говорят, что в каждом человеке с рождения заложен неизменный вектор душевных склонностей.
— Как ты думаешь, во что превратится жизнь человека, если мысли в его голове напрочь лишить возможности быть сформулированными?
— Н-не знаю... Во что же?
— В преисподнюю. В нескончаемую пытку для разбухшего от мыслей мозга. В кромешный ад — без лучика света для глаз, без капли воды для пересохшего горла... Я живу в этом аду вот уже сорок два года.
Однажды захлопнувшиеся двери уже никогда не откроются дважды, но это вовсе не значит, что нужно мешать дверям закрываться...
Спасают только сигареты...
Этот мутный дым...
Опять словесные минеты...
Три минуты с ним...
— Так вы что же, и с Богом встречались?
— Конечно. Я каждый вечер разговариваю с ним по телефону.