Ведь я только всего и хочу, чтобы все всегда было по-моему.
Непостоянство женщин, в которых я был влюблен, искупалось разве что адским постоянством женщин, влюбленных в меня.
Ведь я только всего и хочу, чтобы все всегда было по-моему.
Непостоянство женщин, в которых я был влюблен, искупалось разве что адским постоянством женщин, влюбленных в меня.
Жизнь для меня не тающая свеча. Это что-то вроде чудесного факела, который попал мне в руки на мгновение, и я хочу заставить его пылать как можно ярче, прежде чем передать грядущим поколениям.
Мне по вкусу вегетарианский образ жизни, вот уж полвека он источник моей молодости. Но этим я не хочу сказать, что каждый, кто ест капусту и свеклу может сравняться с неким Бернардом Шоу. Это было бы чересчур оптимистично…
Нервно разбиваю с хрустом посуду.
Нервно разбрасываю барахло всюду.
Нервы — всё, что приобрела на душевную ссуду.
Нервы... Я БУДУ ЖИТЬ, СЛЫШИШЬ, БУДУ!
Нервно кидаю ненужные вещи.
Нервно считаю последнюю мелочь.
Нервно курю дешевую гадость.
Нервный дым в легких приносит не радость.
Нервно стучу каблуками быстро.
Нервно влетают в трамвайчик мысли.
Нервно вхожу после них. Стоя,
Нервно еду до дома. В пустое...
Нервное, тихое, грустное здание.
Нервно взорву его криком.
— ЧТО Я ЗА СОЗДАНИЕ?
— Инопланетное. Очень безумное.
— Нервами истрепанное.
— Временами разумное.
…
Я почти не озвучиваю непрестанный внутренний шум. Два-три человека, с кем позволяю себе раскрыться. Для остальных — угрюмый вид, циничные шутки или даже абсолютно отсутствующий вид: я — ныряльщик в бездну.
Магазин был моим домом и моей работой одновременно. Он был для меня гораздо лучшей школой, нежели обычная общеобразовательная, а позднее стал моим личным университетом.
Если что-то идёт не так, я смотрю в окно. Трусливо поглядываю в сторону окна. И взвешиваю, где же мне будет лучше — снаружи или, как сейчас, внутри.
Мой отец был булочник, и на культуру ему было насрать. Бывало, играю я на пианино, а он входит, стряхивает мучную пыль со своих волосатых рук и говорит: «Что это за херню ты играешь?» Я говорю: «Бетховена». А отец: «Неудивительно, что он оглох. Ради бога, выйди и займись чем-нибудь». Теперь мне во многом понятен его цинизм.
Оборваны корни
Плавучей плакучей травы.
Так и я бесприютна!
С лёгкой душой поплыву по теченью,
Лишь только услышу: «Плыви!»