Знания — это боль.
Даже сломанные часы дважды в день не врут.
Знания — это боль.
Знание — это когда, припадаешь к нему по-настоящему, уничтожает любую скорбь. Но мы до последнего держимся за свою боль, справедливо подозревая, что она и есть мы сами и, если отнять ее у нас, мы больше нигде себя не найдём. Поэтому к свободе мало кто спешит, а кто обрел её, на всякий случай помалкивает.
Эти дети ничего не чувствуют. Они научились ничего не чувствовать... и, поскольку они ничего не чувствуют, они могут притвориться взрослыми и справиться с болью, которую вынуждены переживать. Их могут оттрахать на заднем сидении семейного авто и они назовут это привязанностью... или бизнесом... Они говорят на языке денег и силы потому, что берут начало в жизни без денег, полной бессилия. И боли.
Мне было тяжело с ней рядом — грудь разрывалась от боли, словно кто-то вонзил в нее ледяное лезвие. Острая боль пронизывала до костей, но я был даже благодарен за это. Я сливал себя с ее пронизывающим холодом, и боль становилась якорем, который притягивал меня к этому месту.
Тяжелая штука жизнь, ребята. Не делая эту основу, не выходя из зоны комфорта... Берите новые уровни, бейте себе под зад. Это не настолько болезненный этап, потому что самый болезненный этап — это когда у тебя не осталось времени сделать что-либо, а тебе еще нужно успеть кучу всего. Когда ты оборачиваешься назад, упущенные возможности как-будто отрывают частицу от тебя, отягощая тебя. Подумай об этом, это больно. Ты хочешь знать, как сделать это — лучше задайся вопросом, каково НЕ сделать это.
Почему людям всех времен и народов так нужны чудеса, бросающие вызов всем будничным, твердо установленным фактам? А может, жажда чудесного уходит корнями в некое врожденное, не поддающееся проверке знание, в глубинную уверенность, что чудесное есть существенный, неотъемлемый аспект реальности? Или наоборот — сама эта жажда порождает чудеса?