Когда мы понимаем, что быть одному грустно, становимся добрее.
— Может, вам стать добрее?
— Я и был добрее в одиночестве.
Когда мы понимаем, что быть одному грустно, становимся добрее.
У меня есть один полезный прием, который помогает мне жить. Когда взрослый ведет себя странно, или глупо, или совсем неприлично, я представляю себе, что это такой большой ребенок, с двумя подбородками, огромным животом, плохими зубами, и если ему обидно, он пытается отстоять себя, как может — как каждый день делаем мы, зависимые от них дети.
Есть люди, которые наслаждаются одиночеством. Но нет ни одного, кто бы его выдержал.
— Удивительно, не так ли? Вся эта боль и страдания... и одиночество... и всё это лишь сделало его добрее.
— Но ты не могла знать его реакцию.
— Не могла. Но я видела это раньше. Очень-очень старый, очень-очень добрый и самый-самый последний в своём роде. Немного знакомо, не так ли?
Знаешь, ко мне давно уже никто не относился хоть с каплей человеческой доброты. От этого страшный серый мир кажется не таким одиноким.
Он бросил все, что бросить смог:
Работу, деньги и врагов,
Осталась с ним теперь одна печаль,
Любовь ему читает бредни
Про то, что будет завтра,
Он не поверить ей не смог.
Замечательно! Вам грозит полная слепота. Диагноз: миопия высокой степени с помутнением хрусталика.
— Одного?
— Двух. К тому же у Вас деструкция стекловидного тела. Нервы, да? И нерегулярная половая жизнь в анамнезе, да?
— Откуда Вы знаете?
— У Вас, дама, всё на лбу написано.
— А какое, хм... отношение имеет... вот... половая жизнь к моим хрусталикам?
— Прямое. Все болезни от нервов и от отсутствия её
— Кого «её»?
— Регулярной, разумеется.
— Доктор, Вы хотите сказать, что если... будет регулярно, моё зрение может улучшиться?
— Тут кавалерийским наскоком не отделаешься. У Вас уже не та стадия, дама. Болезнь очень запущена.