Когда мы понимаем, что быть одному грустно, становимся добрее.
— Может, вам стать добрее?
— Я и был добрее в одиночестве.
Когда мы понимаем, что быть одному грустно, становимся добрее.
У меня есть один полезный прием, который помогает мне жить. Когда взрослый ведет себя странно, или глупо, или совсем неприлично, я представляю себе, что это такой большой ребенок, с двумя подбородками, огромным животом, плохими зубами, и если ему обидно, он пытается отстоять себя, как может — как каждый день делаем мы, зависимые от них дети.
Есть люди, которые наслаждаются одиночеством. Но нет ни одного, кто бы его выдержал.
— Удивительно, не так ли? Вся эта боль и страдания... и одиночество... и всё это лишь сделало его добрее.
— Но ты не могла знать его реакцию.
— Не могла. Но я видела это раньше. Очень-очень старый, очень-очень добрый и самый-самый последний в своём роде. Немного знакомо, не так ли?
Знаешь, ко мне давно уже никто не относился хоть с каплей человеческой доброты. От этого страшный серый мир кажется не таким одиноким.
Одиночество было со мной везде. Везде и всегда. Оно гладило меня по голове и навевало старые воспоминания. Оно всегда было со мной. И не надо было просить его не уходить. Оно само не хотело идти.
Когда я стану взрослой, достаточно взрослой, чтобы уехать куда-то одной, я отправлюсь далеко-далеко... на далёкий остров, на остров, где нет ни одного человека. На остров, где нет ни боли, ни печали... Там я смогу когда угодно забраться на любое дерево, когда угодно плавать в море и когда угодно ложиться спать. На душе становится легко, когда я думаю о городе, в котором нет меня...