Настоящее горе — это потерять глаза матери. Они моё зеркало, моя совесть.
— А если я хочу, чтобы эта любовь уже закончилась?
— Она закончится, только когда я умру…
Настоящее горе — это потерять глаза матери. Они моё зеркало, моя совесть.
— А если я хочу, чтобы эта любовь уже закончилась?
— Она закончится, только когда я умру…
— А если я хочу, чтобы эта любовь уже закончилась?
— Она закончится, только когда я умру…
— Хюррем моя! Веселье, радость, вечный праздник! Мой ясный месяц! Мой свет во тьме! Моё сияющее солнце! Моя горящая свеча! Мой померанец милый! Нежный и душистый! Владычица души моей! Ты мой наставник, друг! Ты госпожа! Властительница! Центр мироздания! Я раб твой и навеки им останусь!
— Ты для меня это написал? У тебя дар большого поэта!
— Важно не «кто написал», а тот, кто меня вдохновил!
Доверие, как и сердце, представляет собой дворец, сделанный из стекла. Однажды ты видишь, как он разбивается, и тогда каждый из миллиона осколков вонзается в душу человека.
А кто может ещё быть ближе [матери]? Ближе никого не будет. Никогда. Я почему-то, как показывает жизнь, в этом убеждён и уверен, что даже жена тебе не станет ближе, чем мать. И рвётся какая-то связь внутренняя, очень мощная. Боль никуда не уходит, она становится тупее. А все эти сказочки про время; то, что оно лечит. Нихера оно не лечит! Оно только калечит!
Мне кажется, когда убивают ребенка, на самом деле умирают два человека. Вот только матери приходится еще долго терпеть сердцебиение.
В этом мире если ты не можешь перетерпеть то, что с тобой случилось, беды не оставят тебя, ты не сможешь даже сделать шага вперед.