Александра Маринина

— Подавляющее большинство ваших читателей — женщины. Вы не пытаетесь завоевать мужскую аудиторию?

— Да я не завоевываю ничего и никого! Сама я женщина, мой стиль изложения и мои мысли ближе женщинам — у них мозги устроены примерно так же. А мужчинам интереснее драйв, экстрим, движение, погони — то, чего в моих книгах нет и в помине. Потом, мужчины в принципе читают меньше, у них другой способ проведения досуга, интеллектуального отдыха (улыбается). Да и странно было бы, если бы у написанных женщиной книг основная аудитория была мужская. Так что все в порядке, иначе и не бывает. У Агаты Кристи, например, очень много читателей-мужчин, но женщин все равно гораздо больше.

0.00

Другие цитаты по теме

— Что если самой написать сценарий по своему роману?

— А кто меня этому учил? Существует какое-то странное заблуждение, что можно прийти, простите меня, с улицы, сесть и навалять сценарий. Писать сценарий – это ремесло, которому надо учиться. Вот писать книги – это не ремесло. Написать книгу можно в любом стиле, не соблюдая никаких рамок. И если в ней есть что-то такое, что затронет хотя бы десять человек на свете, уже хорошо. У книги нет формата, у сценария формат есть. Там есть жесткие правила, которые надо точно знать и надо уметь их выполнять.

Однако писатель может стать целителем: вспомните, сколько раз вы открывали книгу, читали всего одну строку и думали: «Да! Вот она, моя боль!»

Я хочу дарить людям это чувство узнавания, единения.

Начиная с семилетнего возраста Генерал безудержно и жадно читал, брал книги в библиотеках, занимал у приятелей, покупал, поглощал сотни, тысячи страниц на русском и английском языках, читал на фарси, урду и французском. Позже, когда энтузиазм ослаб, он шутил: «Я знаю пять языков, но мне нечего сказать ни на одном из них». В шутке, как всегда, была доля правды. Книги учили, развлекали, сердили, погружали в раздумье, но во всем их разноязыком множестве не было внятного слова о главном — о смысле жизни. Только гении, подобные Екклесиасту, Пушкину и Толстому, приближались к этому главному, но и они то ли не могли, то ли боялись сказать, зачем живет человек. От книг остались в памяти обрывки чужих мыслей, цитаты без принадлежности, недоверие к ученой мудрости, осознание ограниченности любого знания и необъятности непознанного.

Мы читаем, чтобы сказать, что мы это читали.

Возможно, этим отчасти объяснялась и ее увлеченность цифрами — и цифры не фамильярничают. Общение с ними лишено сумятицы эмоций. Математике присущ внутренний порядок, которого недостает человеческим взаимоотношениям. Воображаю, в какое состояние привели бы сестру портреты, заполонившие газетные страницы, постоянное упоминание в теленовостях ее имени. А книга — и того хуже. Книги переходят из рук в руки, оседают на полках библиотек. В книге Лила навечно останется жертвой.

У каждого человека своя книга. Словно книги загодя знают, в чью жизнь им предстоит войти, как им угадать своего человека, как преподать ему урок, как заставить его улыбнуться, причем как раз тогда, когда это необходимо.

Существуют произведения вроде «Царского недуга», о которых не хочется говорить вслух: это книги настолько особые, редкие и твои, что объявить о своих предпочтениях кажется предательством.

Я не занимаюсь спортом. У меня нет кучи друзей. У меня есть книги! Ты не читаешь. Тебе не понять. Ты не знаешь, каково это — жить в других мирах. Путешествовать по галактикам с людьми, которых знаешь лучше, чем свою семью! Жить с ними и умирать. Ты хоть когда-то что-то любил? Ты хоть представляешь, как это? Это мои лучшие друзья. Лучшие друзья во всем мире!

— Зина, там в приемной... Она в приемной?

— В приемной, зеленая, как купорос.

— Зеленая книжка...

— Ну, сейчас палить. Она казенная, из библиотеки!

— Переписка — называется, как его... Энгельса с этим чертом... В печку ее!

Перечитываю — и снова, должно быть, не удержусь от слез…

Как сердцу мил этот томик Тургенева

в пожелтевшей обложке!..