Я пытался искать новый мир, в котором не будет тебя.
Я пытался сбежать от себя, в пепел стирая кроссовки,
Но вновь оставался один, видя в себе лишь врага.
Я пытался искать новый мир, в котором не будет тебя.
Я пытался сбежать от себя, в пепел стирая кроссовки,
Но вновь оставался один, видя в себе лишь врага.
Она так и осталась нетронутой, но там за дверью темнота.
Это моя детская комната с кучей машинок и роботов.
В ней всё ровно так, как я когда-то оставил это там.
Да пусть пропадет эта куча хлама пропадом.
Кому нужны эти постеры, игры, кассеты, учебники?
Хранить это не вижу, мама, повода.
Возьми да и просто выбрось, всё это зачем тебе?
Моя старая мама живет, как во сне, ну что с ней?
Давно повзрослел её сын, а ей всё верить не хочется.
Она всё ещё заходит в детскую и слышит в ней мой смех.
Меня ждет такси — её снова ждёт одиночество.
Выходит караван на юг, уходит в темноту.
Каждый взял свою мечту, чтобы она грела там в аду.
Когда душа твоя
устанет быть душой,
Став безразличной
к горести чужой,
И майский лес
с его теплом и сыростью
Уже не поразит
своей неповторимостью.
Когда к тому ж
тебя покинет юмор,
А стыд и гордость
стерпят чью-то ложь, —
То это означает,
что ты умер…
Хотя ты будешь думать,
что живешь.
Да... Когда я подумаю, как мы были счастливы, какой большой выигрыш выпал нам в жизни, как мы позволили привычке усыпить себя... Привычке, которая как школьная резинка стирает всё... Да надо было каждую минуту говорить себе: «Какое счастье! Какое счастье! Какое...»
Я готова избавится от этого креста, наливающего свинцом мое молчаливое сердце, без дальних слов. И всё равно, что будет после. Если вообще будет.
Во сне, а быть может, весною
ты повстречала меня.
Но осень настала, и горько
ты плачешь при свете дня.
О чём ты? О листьях опавших?
Иль об ушедшей весне?
Я знаю, мы счастливы были
весной... а быть может, во сне.
После Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России. Да, если вы станете, захлёбываясь в восторге, цитировать на каждом шагу гнусные типы и прибауточки Щедрина и ругать каждого служащего человека на Руси, в родине, — да и всей ей предрекать провал и проклятие на каждом месте и в каждом часе, то вас тогда назовут «идеалистом-писателем», который пишет «кровью сердца и соком нервов»... Что делать в этом бедламе, как не... скрестив руки — смотреть и ждать.
Разбитое сердце хоть и болит долго, гораздо дольше, чем сломанная рука, но срастается гораздо, гораздо быстрее.