Я пытался искать новый мир, в котором не будет тебя.
Я пытался сбежать от себя, в пепел стирая кроссовки,
Но вновь оставался один, видя в себе лишь врага.
Я пытался искать новый мир, в котором не будет тебя.
Я пытался сбежать от себя, в пепел стирая кроссовки,
Но вновь оставался один, видя в себе лишь врага.
Она так и осталась нетронутой, но там за дверью темнота.
Это моя детская комната с кучей машинок и роботов.
В ней всё ровно так, как я когда-то оставил это там.
Да пусть пропадет эта куча хлама пропадом.
Кому нужны эти постеры, игры, кассеты, учебники?
Хранить это не вижу, мама, повода.
Возьми да и просто выбрось, всё это зачем тебе?
Моя старая мама живет, как во сне, ну что с ней?
Давно повзрослел её сын, а ей всё верить не хочется.
Она всё ещё заходит в детскую и слышит в ней мой смех.
Меня ждет такси — её снова ждёт одиночество.
Выходит караван на юг, уходит в темноту.
Каждый взял свою мечту, чтобы она грела там в аду.
Человек может быть одинок, несмотря на любовь многих, если никто не считает его самым любимым.
Нас в набитых трамваях болтает,
Нас мотает одна маета,
Нас метро, то и дело, глотает,
Выпуская из дымного рта.
В шумных улицах, в белом порханьи
Люди ходим мы рядом с людьми,
Перемешаны наши дыханья,
Перепутаны наши следы, перепутаны наши следы.
Из карманов мы курево тянем,
Популярные песни мычим,
Задевая друг друга локтями,
Извиняемся или молчим.
По Садовым, Лебяжьим и Трубным
Каждый вроде отдельным путём,
Мы не узнанные друг другом,
Задевая друг друга идём.
Others because you did not keep
That deep-sworn vow have been friends of mine;
Yet always when I look death in the face,
When I clamber to the heights of sleep,
Or when I grow excited with wine,
Suddenly I meet your face.
После Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России. Да, если вы станете, захлёбываясь в восторге, цитировать на каждом шагу гнусные типы и прибауточки Щедрина и ругать каждого служащего человека на Руси, в родине, — да и всей ей предрекать провал и проклятие на каждом месте и в каждом часе, то вас тогда назовут «идеалистом-писателем», который пишет «кровью сердца и соком нервов»... Что делать в этом бедламе, как не... скрестив руки — смотреть и ждать.
В них не было ничего. Никакого выражения вообще. И в них не было даже жизни. Как будто подёрнутые какой-то мутной плёнкой, не мигая и не отрываясь, они смотрели на Владимира Сергеевича. . Никогда в жизни ему не было так страшно, как сейчас, когда он посмотрел в глаза ожившего трупа. А в том, что он смотрит в глаза трупа, Дегтярёв не усомнился ни на мгновение. В них было нечто, на что не должен смотреть человек, что ему не положено видеть.