Тихоокеанский рубеж (Pacific Rim)

Другие цитаты по теме

— Да, здорово вы облажались. Из-за вас нас всех перебьют, Райли. А я хотел бы вернуться живым — мне нравится моя жизнь. Так может, ты сделаешь всем одолжение и исчезнешь? Ты ведь это умеешь.

— Замолчи! Сейчас же!

— Да, конечно. Ты бы воспитал свою девчонку. Этой сучке нужен поводок.

— Проси прощения.

— Да пошёл ты!

— Я сказал, проси прощения!

— Она умеет держать дрифт, а он первый потерял синхронизацию! У нас нет права на ошибку, или они надерут нам задницу! Он — неудачник, а она — салага! Мне даром не нужно такое прикрытие!

— Мы в курсе. Впредь выбирайте выражения.

— Маршал! Отличная речь. Даже не знаю, как с вами теперь синхронизироваться.

— Я вхожу в Дрифт пустой. Без воспоминаний. Без страха. Без званий. А что до тебя... Здесь всё просто: ты эгоист с кучей комплексов. Эту не хитрую загадку я разгадал ещё в первый день. Но ты сын своего отца. Так что с Дрифтом проблем не будет. Меня это устроит.

— Я виноват, что он такой. Смышлёный парень, но с ним никогда не знаешь — надо обнять его или пинка отвесить.

— При всём уважении, сэр, второй вариант лучше.

Когда пришельцы проникли в наш мир, они явились из глубин Тихого океана. В расщелинах между литосферными плитами открылся Разлом — портал между двумя измерениями. Мне было 15, когда первый Кайдзю вышел на сушу в Сан-Франциско. К тому времени, когда танки и истребители уничтожили его — спустя шесть дней — три города лежали в руинах.

Десятки тысяч жертв. Мы почтили память погибших. Воздвигли памятники в их честь. И стали жить дальше. А затем, спустя всего лишь полгода, второе чудовище напало на Майами. Уровень кислотности в крови Кайдзю спровоцировал токсичный эффект под названием «Кайдзю-Блу». Третий монстр атаковал Ганновер, а потом четвёртый — Владивосток.

И тогда мы поняли — это не прекратится. Это только начало.

— Да, здорово вы облажались. Из-за вас нас всех перебьют, Райли. А я хотел бы вернуться живым — мне нравится моя жизнь. Так может, ты сделаешь всем одолжение и исчезнешь? Ты ведь это умеешь.

— Замолчи! Сейчас же!

— Да, конечно. Ты бы воспитал свою девчонку. Этой сучке нужен поводок.

— Проси прощения.

— Да пошёл ты!

— Я сказал, проси прощения!

Когда в небытие со временем уйдёт мой Мир,

Когда закроет сцену занавеса мрак,

В мое отсутствие не прекратится жизни пир,

И не помянут меня оба: друг и враг.

Жизнь никакого смысла, конечно, не имеет.

Я знаю их — часы скорбей:

Мученья, упованья, страх,

Тиски обид, шипы страстей,

Цветы, рассыпанные в прах;

Бездонный ад над головой,

Пучины стон, недуг зари

И ветра одичалый вой -

Они со мной, они внутри.

Иной бы это разбренчал

На целый мир, как скоморох;

Но я о них всегда молчал:

Их знаешь ты, их знает Бог.

Рагнара всегда любили больше меня. Мой отец. И моя мать. А после и Лагерта. Почему было мне не захотеть предать его? Почему было мне не захотеть крикнуть ему: «Посмотри, я тоже живой!» Быть живым — ничто. Неважно, что я делаю. Рагнар — мой отец, и моя мать, он Лагерта, он Сигги. Он — всё, что я не могу сделать, всё, чем я не могу стать. Я люблю его. Он мой брат. Он вернул мне меня. Но я так зол! Почему я так зол?