— Думаешь, ты единственная? Ты – одна из многих.
– У себя я – единственная. А у вас – одна из многих. Смотря с чьей стороны смотреть.
— Думаешь, ты единственная? Ты – одна из многих.
– У себя я – единственная. А у вас – одна из многих. Смотря с чьей стороны смотреть.
– Поедешь к шести, – сообщила она. – Опаздывать нельзя. Может не принять.
– А если он начнёт приставать, дать? – простодушно спросила Анжела.
– Дать, – не задумываясь разрешила Кира Сергеевна.
– А почему? – удивилась Анжела.
– Ты же всё равно кому-то даешь... Почему не ему?
– Так те – по любви.
– Ты кого-то любишь?
– Сейчас – нет.
– Тогда какие проблемы?
Я слышу музыку, понимаю, но не могу выразить, и всё остается в моей душе. Поэтому в моей душе бывает тесно и мутно.
Я хочу такой скромной, убийственно-простой вещи: чтобы, когда я вхожу, человек радовался.
Я мечтал о том, чтобы изменить свою обычную жизнь, но моя жизнь никогда не была обычной. Просто я не замечал, насколько она необычна.
Устала я не от труда, а от борьбы с собственной душой. Не умею я применяться к жизни, всё хочется приложить к ней своё, а это «своё», воспитанное в мечтах, слишком хрупко и разлетается на куски при первом же столкновении.
Я становлюсь пессимистом, когда речь заходит о счастье. Оно всегда длится так недолго.
В детстве мы все словно ходим по воде, по обманчиво гладкой и плотной поверхности озера, и нам знакомо то странное чувство, что в любую секунду можно вспороть эту гладь и уйти в глубину, затаиться там и исчезнуть для всех так, словно тебя никогда и не было.