Просто никто из нас не хотел отвечать за другого, каждый стремился получать все... ничего не давая взамен.
Зачем нужно, чтобы тебя поняли? Ведь ты уходишь — разве этого недостаточно?
Просто никто из нас не хотел отвечать за другого, каждый стремился получать все... ничего не давая взамен.
Почему все они обязательно хотят изменить жизнь?
Почему они стремятся изменить то, что помогло им некогда произвести впечатление на любимую женщину?
Неужели им не приходит в голову, что они могут потерять эту женщину??
— Тебе пора жениться.
— На ком?
— Этого я не знаю. Но ты созрел для женитьбы.
— На тебе?
— Нет, не на мне. Я для этого слишком хорошо к тебе отношусь.
— Эми заслуживает большего. Знаешь, когда мы покупаем смесь орешков, она съедает все бразильские, просто чтобы я их не видел. Она просто помесь ангела с белочкой.
— Мда, она такая.
— А я бессердечный эгоист. Она меня бросит.
— Нет, не бросит.
— Конечно, не бросит, я же классный.
Будешь жить ради себя — и все остальные будут довольны. А если пашешь ради кого-то, ожидая благодарности — и сам будешь несчастлив и «спасибо» не дождешься.
— ... Другие женщины по сравнению с тобой — для меня теперь то же самое, что плохие раскрашенные открытки по сравнению с танцовщицами Дега.
Лилиан рассмеялась.
— Неужели ты имеешь в виду уродливых и жирных балетных крыс, которых он всегда рисовал?
— Нет. Я говорю о рисунке в доме Левалли — о танцовщице в пленительном движении. Ее лицо лишь намечено несколькими штрихами, и каждый может увидеть в нем свою мечту.
...
— Видимо, всегда надо оставлять немного свободного места; не нужно полностью завершать рисунок, иначе не будет простора для фантазии. Ты тоже так думаешь?
— Да, — сказал Клерфэ. — Человек всегда становится пленником своей собственной мечты, а не чужой.
Кто знает, может, жизнь дана нам в наказание за те преступления, которые мы совершили где-нибудь в ином мире? Быть может, наша жизнь и есть ад и церковники ошибаются, суля нам после смерти адские муки.