Если ты ещё не утратил окончательно мужских качеств, если их не разъели женское воспитание, унисекс, гламур, политкорректность и прочие кунштюки, расслабляющие характер не хуже, чем слабительное кишечник, тяжесть оружия в руке и вид вооруженного соперника будят такие чувства… словом, будят и… вдохновляют, черт возьми! Да, вдохновляют!
— Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции.
— А от чего же?
— От того чувства, которое есть во мне, в нём, [он указал на Тимохина] в каждом солдате. Отчего мы под Аустерлицем проиграли сражение? Позиция? Всё это вздор! Ничего этого нет! Нам там незачем там было драться: поскорее хотелось уйти с поля сражения. А что нам предстоит завтра? Для меня на завтра вот что: стотысячное русское и стотысячное французское войска сошлись драться, и факт в том, что эти двести тысяч дерутся, и кто будет злей драться и себя меньше жалеть, тот победит. Завтра, что бы там ни было, мы выиграем сражение!
Не врут христиане: Бог есть любовь. Сильнее любви нет ничего, её даже Морена одолеть не может. Если любовь есть, то все беды, несчастья, горести, болезни, увечья — все преодолимо. Хочешь — верь, не хочешь — не верь, но, даже если она безответная, тот, кто её познал, ни на что не променяет и никогда не забудет. А уж если взаимная… Любовь — свет, любовь — радость, любовь — сила…
Меч, а не слово, — последний довод
Столичной знати.
Оружием форы решают споры,
И жизнью платят.
– А как же я буду сражаться? Что я буду делать в бою?
– Прицепишься к врагу, как пиявка, и до смерти замучаешь его дурацкими вопросами. В этом с тобой точно никто не сравнится!
Светлые боги разделили людей пополам не для того, чтобы обе половинки во всем одинаковыми были. Есть многое в нас, чего они никогда не поймут, и есть нечто в них, для нас непостижимое. Казалось бы, ну что там может быть такого? Злые, грубые, чувствами обделены, самовлюбленные — только себя видят и слышат, простые, как чурки деревянные, а поди ж ты, не понять! Иной разумом тяжел, как наковальня, мыслями и делами прямой, как бревно, а вдруг так просветлеет, таким понимающим и чувствующим сделается — чуть не в Ирий тебя вознесет… а потом опять — козёл козлом.
Самоубийцы-то, считай, никогда от телесной боли на себя руки не накладывают, а вот от страха или от мук совести — это да. Настоящий страх, настоящее подчинение — это когда дух сломлен, а не плоть.
Мы не можем просто так сдаться, не после всех этих лет. Мы должны выстоять вместе. Мы должны сражаться. Потому что сейчас это просто мы. Нас было пятеро, а теперь остались только ты и я. И не должна остаться лишь я. Это невозможно.
Cлайд с цитатой