О, сжалься, Красота! Дай сильным — власть,
Богатым — денег, юным — их мечту.
А мне от всех щедрот оставь лишь часть -
Июльский полдень и апрель в цвету.
Как нищий, что в толпе на берегу,
Где не смолкают крики, брань, галдёж,
Где все снуют, толкаются, бегут,
Выпрашивает слёзно медный грош,
Так я – средь этой вечной суеты,
В круговороте звуков и огней,
Лишь об одном молю у Красоты,
Молю и для себя и для людей:
Дай нам немного мудрости и сил,
Пока нас вечный мрак не поглотил.
Не так приятно путешествие, как его предвкушение, не так страшна собака, как её злобный лай, не зря говорится — женщина всегда красивей со спины. Красота — это мечта! А мечту так легко развеять по воздуху...
Раскинув руки, ты бежишь,
Как будто веришь, что взлетишь,
Вплетая в волосы мечты,
Поверив в силу красоты.
Ты так прекрасна и чиста,
Как вишни цвет, твои уста.
Полнеба прячется в глазах,
И запах мяты в волосах.
Ты веришь в счастье и рассвет.
Тебе пути обратно нет.
Все усилья постичь красоту — бесполезны...
Но в каком из зеркал, о Творец, — в высях звездных,
На земле иль в душе моей, — властвуешь ты?
В каждой капле мечты, что сверкает из бездны,
В каждой капле мечты.
Он мечтал о девушке милой, доброй, двигающейся с изяществом. Она непременно будет прекрасной, потому что, как любое произведение искусства, женская красота со временем открывает новые грани.
И мрачный мир исчез: прекрасная, озаренная утренними лучами, возникла передо мной моя страна, я воскликнул: «Королева!» – и заключил Тебя в объятия. Моя душа трепетала от восторга, свободы и благоговения, и я пел Тебе песнь своей мечты. Мы вместе сели в лодку под звон колоколов, ликуя от слияния с золотой ночью.
Ты еще помнишь, как я был пьян от счастья? Как мы ликовали? О!..
Я не влюблен. Я заворожен, заворожен этим местом и этой женщиной, уже не очень молодой, но именно поэтому бесконечно прекрасной.
Квазимодо остановился под сводом главного портала. Его широкие ступни, казалось, так прочно вросли в каменные плиты пола, как тяжелые романские столбы. Его огромная косматая голова глубоко уходила в плечи, точно голова льва, под длинной гривой которого тоже не видно шеи. Он держал трепещущую девушку, повисшую на его грубых руках словно белая ткань, держал так бережно, точно боялся ее разбить или измять. Казалось, он чувствовал, что это было нечто хрупкое, изысканное, драгоценное, созданное не для его рук. Минутами он не осмеливался коснуться ее даже дыханием. И вдруг сильно прижимал ее к своей угловатой груди, как свою собственность, как свое сокровище... Взор этого циклопа, склоненный к девушке, то обволакивал ее нежностью, скорбью и жалостью, то вдруг поднимался вверх, полный огня. И тогда женщины смеялись и плакали, толпа неистовствовала от восторга, ибо в эти мгновения... Квазимодо воистину был прекрасен. Он был прекрасен, этот сирота, подкидыш, это отребье; он чувствовал себя величественным и сильным, он глядел в лицо этому обществу, которое изгнало его, но в дела которого он так властно вмешался; глядел в лицо этому человеческому правосудию, у которого вырвал добычу, всем этим тиграм, которым лишь оставалось клацать зубами, этим приставам, судьям и палачам, всему этому королевскому могуществу, которое он, ничтожный, сломил с помощью всемогущего Бога.
Анна улыбалась, и улыбка передавалась ему. Она задумывалась, и он становился серьёзен. Какая-то сверхъестественная сила притягивала глаза Кити к лицу Анны. Она была прелестна в своём простом чёрном платье, прелестны были её полные руки с браслетами, прелестна твёрдая шея с ниткой жемчуга, прелестны вьющиеся волосы расстроившейся причёски, прелестны грациозные лёгкие движения маленьких ног и рук, прелестно это красивое лицо в своём оживлении; но было что-то ужасное и жестокое в её прелести.
Cлайд с цитатой