— Звездочка, дай миллион, а? Я уеду, обещаю. Обязательно, зуб даю. Не могу я здесь больше, достало, сил нет. Задушит меня этот город. Задушит до смерти, сука такая! Ты только дай миллион, ладно? А я сразу. Прям на следующий день. Или в этот же вечер. Только костюм куплю и в баню схожу...
Люди жили и умирали для того, чтобы завтра стать новостями в твиттере. В городе, который они любили, и который их тоже нет.
Казалось бы – сегодня пришло время воспользоваться случаем, приготовиться к прыжку, сделать что-то другое (я не говорю новое, потому что все новое лежит в зоне «сом», а именно другое). И ничего не происходит. Одни ходят со с понурыми лицами, другие – с этой вечной претензией на лице, какая бывает у вчерашних провинциалов, третьи просто забывают лица дома, выходя на улицу. Кругом потрясающая импотенция, глаза, состоящие из одних белков, и холодные руки. И только челюсти – «жвалкжвалк». Во всем городе. В каждой гребаной подворотне. В каждой сраной квартире. Весь город превратился в одного толстожопого телезрителя, приросшего к каменному дивану и сипящему вечным похмельем: «А сёня чё по ящику?»
Эта извращенная улыбка тут везде. В их щербатых ртах, вечно бегающих глазках, свиных щечках... в их плакатах с рекламой неработающих мобильных операторов, в рекламе «элитных» домов, в которых невозможно жить, в антинаркотической «наружке», после которой отчаянно хочется подсесть на метамфетамин. В окнах ресторанов, фарах автомобилей, хипстерских скутерах. Натужная, вымученная улыбка педофила, заманивающего в подъезд очередную пятиклассницу. И даже приторные в своей приветливости учительницы, фрезеровщики и вагоновожатые на социальных плакатах, люди, призванные изобразить счастливое от трудовых будней лицо Москвы, кажется, говорят тебе своими рыбьими губами:
— Я ЗАЛЮБЛЮ ТЕБЯ ДО СМЕРТИ, СУКА.
А что тебя интересует? Интересует, что я чувствую, когда захожу посмотреть зимние сапоги? Именно «посмотреть», потому что «купить» будет когда-то… наверное… потом.
Казалось бы – сегодня пришло время воспользоваться случаем, приготовиться к прыжку, сделать что-то другое (я не говорю новое, потому что все новое лежит в зоне «сом», а именно другое). И ничего не происходит. Одни ходят со с понурыми лицами, другие – с этой вечной претензией на лице, какая бывает у вчерашних провинциалов, третьи просто забывают лица дома, выходя на улицу. Кругом потрясающая импотенция, глаза, состоящие из одних белков, и холодные руки. И только челюсти – «жвалкжвалк». Во всем городе. В каждой гребаной подворотне. В каждой сраной квартире. Весь город превратился в одного толстожопого телезрителя, приросшего к каменному дивану и сипящему вечным похмельем: «А сёня чё по ящику?»
Чертов Гитлер начал войну первого сентября, а что сделал ты, чтобы не пойти в школу?
Люди ищут друг друга, но нет никого вокруг.
Улицы словно проклятые. Их поразил испуг.
О, как ты беден, наверно, когда ты бредёшь, мой друг,
в водовороте людей...
Хуже всего — больших городов одиночество.
Тот, с кем ты говоришь, — не тот, кто тебе нужен.
Ты ищешь твёрдого слова, не зная, куда идти.
А тот, кто ищет тебя, не может тебя найти
в водовороте людей на улицах, после пяти,
и жжёт твоё сердце тоска, и сам ты словно контужен...
Право, хуже всего — больших городов одиночество.
— Их только в этой реке можно найти. Под водой, в темноте, они светятся. И современная наука не может этого объяснить.
— Должна быть причина.
— Ага. Я считаю, они светятся потому, что им это нравится.
Cлайд с цитатой