В каждом наброске, в каждом черновике -
Учитель продолжается в своем ученике.
В каждом наброске, в каждом черновике -
Учитель продолжается в своем ученике.
И мы снова вдребезги и нас не починить.
Плевать, ведь наши дети будут лучше, чем мы.
Ты здесь, чтобы быть первым, малыш.
Они уходят вперед, пока ты здесь сидишь,
Видишь, надо успеть сесть, съесть, попасть в новую сеть,
Здесь
Мало места,
А таких как ты много,
И все хотят чего-то от тебя или бога.
— Что ты тут делаешь?
— Ты сам знаешь — пользуюсь возможностью забрать свое. Это мой шанс.
— Этельвольд, для тебя это игры, не более. Твое законное место в питейной Винтанкестера и даже не думай, что ты выше этого.
— Я такой же король Уэссекса, как ты лорд Беббанбурга. Нас обоих обокрали дяди. Я не могу упустить возможность...
— Ты забыл о чести!? Прежде всего ты сын короля Уэссекса! Тебе здесь не место!
Был в школу царевич отправлен для выучки встарь.
В оправе серебряной доску вручил ему царь.
И золотом с краю отец начертал для юнца:
«Угрозы учителя лучше, чем нежность отца».
В сущности, о профессоре можно судить еще до того, как он откроет рот, по манере, с какой он слушает студента, плавающего перед ним. Есть профы важные, сидят, точно в суде председательствуют. Дурно воспитанный проф разваливается в своем кресле, зевая от скуки, глядит в потолок и ковыряет в носу. Проф-комедиант не перестает улыбаться с тонким видом, гримасничает, поднимает брови. Проф-псих и крикун то и дело что-то яростно записывает, но потом почти не говорит, не обобщает. Существует даже проф-охальник, который разглядывает сидящую с ним рядом студентку, точно она продажная девка или он сам — сеньор, располагающий правом первой ночи.
Хочу отказаться от того, что я есть, выскользнуть из себя, сбросить всё, как змея сбрасывает старую кожу.
Если бы не верил в то, что бабки ничего не значат,
Отказавшись от принципов стал бы богаче,
Если бы враги не строили интриг, надеясь меня утопить,
Победа не была бы такой сладкой, you know me.