Неразборчивый почерк врача продиктован клятвой — хранить врачебную тайну.
У каждого врача должно быть своё кладбище.
Неразборчивый почерк врача продиктован клятвой — хранить врачебную тайну.
— Оскар, когда ты в последний раз был у врача?
— Посмотрим, сегодня четверг, да? Значит, в 1998.
Не ваша вина, если вам приходится сообщать людям скверные вести, рассказывать про все эти болезни с латинскими названиями и про то, что это неизлечимо. Вы не можете приказывать природе. Вы всего лишь занимаетесь ремонтом.
Доктора — те же адвокаты, с той только разницей, что адвокаты только грабят, а доктора и грабят и убивают... Может быть, в какой-нибудь Аркадии попадаются исключения из общего правила, но... я в свою жизнь пролечил тысяч двадцать и не встретил ни одного доктора, который не казался бы мне патентованным мошенником.
— Почему ты стал врачом? Почему именно хирургом?
— Ну, потому что для проктолога я слишком весёлый, а для гинеколога слишком влюбчивый. А для хирурга у меня всё сложилось. У меня ловкие руки и острый ум.
— А если серьёзно?
— Да чёрт его знает! Понимаешь, это мужская профессия. Сразу видно, чего ты стоишь. В операционной ведь никого не обманешь. Тут всё от тебя зависит. Решения принимаешь ты.
— А везение?
— Везение... Это уже Бог! При этом каждый делает свою работу сам. Он — свою, я — свою. При том, когда я свою работу делаю хорошо, то и Боженьке полегче.
Очень многие врачи заставляют тебя чувствовать себя черт-те как, вроде ты всего-навсего толстый кусок мяса, движущийся на конвейерной ленте.
— Прошу прощения, но онемение дошло со сустава и такими темпами, через 36 часов доберется до сердца.
— Иронично, но несмотря на все свои расчеты, умрешь ты, выпав с этого балкона.
— Тебе, может, и все равно, а доктор МакМанус давала клятву и я уверен, она не против быстрого осмотра.
— Феликс, мне кажется, что ты преувеличиваешь и у меня нет моих инструментов.
— У меня есть свои.