Даже в сумерках войны не померкнет блеск юности.
— А что сделают наши друзья, когда выиграют эту* битву?
— Построят новый мир.
— Мы не сможем им помочь. Мы еще маленькие. А жаль.
— Дело не в возрасте, а в мужестве.
Даже в сумерках войны не померкнет блеск юности.
— А что сделают наши друзья, когда выиграют эту* битву?
— Построят новый мир.
— Мы не сможем им помочь. Мы еще маленькие. А жаль.
— Дело не в возрасте, а в мужестве.
На войне здоровье не нужно, все равно умирать молодым.
— У вас не военный корабль! Да и в вашем возрасте...
— Мои ровесники развязали эту войну. Молодые не должны за нас умирать.
— Вам лучше дома сидеть!
— У нас не будет дома, если некому будет за него воевать.
Он думал о Зосе. Размышлял о том, требует ли воинская дисциплина, чтобы он спрашивал у партизан разрешения жениться на ней. Вероятно, они посмеялись бы над ним и сказали, что он слишком молод. Похоже, он слишком молод для всего, помимо голода, холода и пуль.
— Когда ты молод, — начал он, — делаешь ошибку, вмешиваясь во все. Во всяком случае, так поступал я. Я считал, что могу подходить к людям с теми мерками, которые создал для себя. И негодовал из-за крушения иллюзий. Я ведь не понимал, что прежде всего жалеешь себя и что, как ни старайся, людей не изменишь.
На одной стороне они двое — бедные, скромные незначительные люди, рядовые труженики, которых могут стереть с лица земли за одно единственное слово, на другой — фюрер, нацистская партия, весь этот огромный аппарат, мощный и внушительный, а за ним три четверти, какое там, четыре пятых немецкого народа.
Клеопатра, Клеопатра... Когда загремит труба, каждый из нас понесёт свою жизнь в руке и швырнёт её в лицо смерти...