Час пик

Наша жизнь актёрская начинается с письменного стола драматурга. Почему не пишут о пожилых людях, о возрасте? Мы же имеем жизненный опыт. И жизненный, и творческий. Мы могли бы многое сказать, успеть сказать в роли. Только напишите.

0.00

Другие цитаты по теме

Актёрская профессия — это не нечто лёгкое и изумительное. Это не всегда цветы, купаешься в море шампанского и так далее. Нет! Это терпение, это безработица, это безденежье порой. Когда человек хочет стать артистом, то надо, прежде всего, сказать себе, что это страшно. Это гореть на костре. Если ты собираешься вот такую жизнь вести, а изредка в момент успеха, изредка в момент радости моментально давить это в себе для того, чтобы не привыкать к этому состоянию — если к этому готов, тогда можно идти, тогда можно гореть. И тогда будешь эти редкие моменты успеха вспоминать как счастье.

— В чём секрет такого жизнелюбия, такого оптимизма на фоне, когда у многих пессимистические настроения?

— Думаю, что жизнелюбие и любовь к труду. К своей профессии. Я беспрерывно работала.

— То есть работа фактически может спасти человека?

— Да. «Работа — моя жизненная функция», — сказал Жюль Верн, и я с ним совершенно согласна.

— Скажите, интриганство в актёрской среде, это, наверное, для вас особенно актуально?

— ... Меня очень любили, когда я не работала, не снималась. Меня очень жалели, любили, было много друзей. Странная вещь. Но когда пришёл успех, те же люди, которые в общем-то недоумевали, почему актриса, которая может что-то делать, не работает. В самые лучшие годы, когда не страшно приближение камеры, когда «всё могу». Когда в пике сила, энергия, лицо... когда нет ножниц, я не снималась. И все недоумевали. А потом те же люди, которые недоумевали, когда я много стала работать, начали говорить: «Что-то тебя много стало. Мелькаешь, мелькаешь...» Это, конечно, больно.

— Кто из артистов ваш кумир?

— У меня всегда любимым артистом был Аркадий Райкин. Потому что во второй половине жизни Аркадий Исаакович выходил на эстраду без маски, но это выходило элегантно. Седой человек, красивый, гражданин, философ. Он всё равно был сатириком. Он говорил то же самое и зрители смеялись, но смех был уже другого качества. Уже смеясь, думали и рассуждали. И я считаю, что актёр такого плана, как я, во второй половине жизни тоже должен к этому стремиться. Конечно, потолка Райкина достигнуть нельзя, но стремление к этому необходимо.

Всю свою жизнь ты разыгрывал некое тихое помешательство, чтобы скрыть глубокий внутренний разлад.

– Вообще всё меняется. Сейчас все прибегают на репетиции за пять минут до начала, а надо еще поболтать, покурить, вспомнить текст, раскачаться. А я уже давно сижу: одетая, загримированная. Это все не на пользу делу. Да и в самом театре жизнь остановилась. Зайдешь посреди дня – тишина… Никого! Я помню времена, когда все собирались компаниями, выезжали за город, выпивали, шашлыки жарили. Было интересно. А сейчас каждый сидит в своем углу или халтурит на стороне. Кто-нибудь мимо пробежит: «Как здоровье?» – и бежит дальше, не дожидаясь ответа.

– Ну, к вам хотя бы прислушиваются как к ветерану?

– Сейчас никто ни к кому не прислушивается и ни с кем не советуется. Все уверены, что всё сами знают. Поэтому я не лезу. Но иногда предлагаю: «Ребята, давайте собираться! Встречаться. Ну, давайте устроим блины! Приходите ко мне. Хотя бы поговорим друг с другом!..» Нет. Не до разговоров. Я не хочу показаться ворчащей старухой, мол, «в наше время!..». Но ведь мы действительно жили интереснее!

Блюз для меня — это музыка, у которой три перехода. Один, четыре и пять. Как это в музыке? С духовной точки зрения это музыка, когда тебя переполняет печаль, когда тебе грустно. Она рассказывает о чувствах, которые ты испытываешь, и она утешает тебя. Производит впечатление, что у тебя есть кто-то, с кем можно поделиться. Музыка в роли товарища, когда тебе грустно. С физической точки зрения это ритм, у которого четыре перехода, у блюза же всего три.

Когда я встретился с Дэниелом Рэдклиффом и другими актерами, я осознал, что у меня мало актерского опыта. Я боялся выставить себя дураком. Я все время отсиживался в стороне, и меня трясло от нервного напряжения и страха. Я все еще думаю о том, чтобы взять несколько уроков актерского мастерства, но, у меня, кажется, совсем нет времени.

В руках [у зрителей] букеты, в букетах записки с телефонами… Но, к сожалению, уже не соотнести букеты с лицами, и поэтому звонить страшно… Начинаю катастрофически начинаю трезветь. Веселье уходит сквозь поры. Остановись веселье! Мне весело, мне весело, мне весело. О! Вот и ресторан. Быстро быстро добежали до длинного стола. Налили «За!» — пьём. Потом разговор о профессии – пьём. Какие мы молодцы, как мы играли, как нас любила публика, как мы любим друг друга – пьём. Принесли горячее – пьём. Закуски остыли и завяли, все курят, мужчины глупо улыбаются. Наступает фаза романтического приключения. Ну, хочется этой фазы! Хочется, хочется. Праздник! А праздник должен к чему-то привести…

Так уж актер устроен,

Радуясь и скорбя,

Он оставляет в роли

Часть самого себя.

Слезы и смех наш бодрый,

Нашу мечту и боль

Можно назвать работой,

Лучше назвать судьбой.