Нет Бога, кроме непознаваемого, и Герберт Спенсер пророк его.
Когда они заговаривали с ним, его одолевала скука, такими поверхностными, пустопорожними были их рассуждения...
Нет Бога, кроме непознаваемого, и Герберт Спенсер пророк его.
Когда они заговаривали с ним, его одолевала скука, такими поверхностными, пустопорожними были их рассуждения...
Ни одной строчки нельзя выкинуть из произведений великих поэтов – от этого мир стал бы беднее.
Если крохи моих знаний сокращают мой путь к истине, это весьма утешительно. Хотя меня весьма мало интересует, прав я или неправ. Все равно это бесполезно. Человеку не дано узнать абсолютную истину.
Вы приметили, глаза у ней, можно сказать, жесткие. Не было у ней никогда защиты и опоры. Самой пришлось о себе заботиться, а раз девушка сама о себе заботится, где уж глазам смотреть мягко и нежно, как... вот, к примеру, как вы смотрите.
... И как это тебе удаётся, Март?
— Мало ими интересуюсь, вот и всё.
— Ты, стало быть, делаешь вид, что тебе на них наплевать?
Мартин с минуту раздумывал над ответом.
— Может, и это подействовало бы. Но мне-то в самом деле на них наплевать. А ты попробуй сделать вид, может что и выйдет.
Во мне столько всего, о чем я хочу сказать. Но все это так огромно. Я не нахожу слов, не могу выразить, что там внутри. Иногда мне кажется, весь мир, вся жизнь, все на свете поселилось во мне и требует: будь нашим голосом. Я чувствую, ох, не знаю, как объяснить… Я чувствую, как это огромно а начинаю говорить, выходит детский лепет. До чего трудная задача – передать чувство, ощущение такими словами, на бумаге или вслух, чтобы тот, кто читает или слушает, почувствовал или ощутил то же, что и ты. Это великая задача.
Вот-вот, решающая минута, на карту поставлено, как тебе кажется, всё твоё счастье, а ты по-прежнему боишься жизни… боишься жизни и крепкого словца.
Если жизнь для него нечто большее, то он вправе и требовать от нее большего, но только, конечно, не здесь, не в общении с этими людьми.