Я травмирован отсутствием травмы.
У меня всегда была эта проблема: мне не верили, что бы я ни делал, даже когда я говорил правду.
Я травмирован отсутствием травмы.
У меня всегда была эта проблема: мне не верили, что бы я ни делал, даже когда я говорил правду.
... самые образованные люди часто бывают из самоучек: они всю жизнь стремятся сдать не сданный когда-то экзамен.
Почему все так плохо? Потому что я самый обыкновенный, потому что мне тринадцать лет.
Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Я улыбаюсь, потому что думаю, что если скрывать страдание, то оно исчезнет. И в каком-то смысле это правда: оно незримо, а значит, не существует, ибо мы живем в мире видимого, материального, осязаемого. Моя боль нематериальна, ее как бы нет. Я отрицаю сам себя.
В Америке мечты сбываются не потому, что американцы хотят, чтобы они сбылись, а потому, что они мечтают. Они мечтают и не думают о последствиях. Чтобы мечта стала реальностью, нужно сначала помечтать.
На меня их тяжелая артиллерия тоже наводит страх: тушь, блеск, восточные ароматы, шелковое белье. Они объявили мне войну. Они пугают — что-то подсказывает мне, что соблазнить их всех не удастся. Обязательно свалится на голову еще одна, новенькая, и ее шпильки будут еще выше, чем у предыдущей. Сизифов труд.
Пустота — не обдуманный выбор. Просто это единственное, на что приятно смотреть сверху, сюда хочется попасть, здесь не полосуют тебе кожу раскаленным добела когтями, не вырывают пылающими клещами глаза. Пустота легка.
Пустота — это выход. Пустота приветлива. Пустота протягивает тебе руки.